Пока он гонялся, немного летел на крыльях и в какой-то край попал — не знает. Немного он шел в виде зайца, немного — в виде мыши, немного — в виде маленькой щуки и в какой край попал — совсем не знает. Ему казалось, что теперь он погибнет, ходит с плачем. Однажды кто-то за спиной говорит:
— Друг, что ты делаешь? Перестань, мне уже скучно стало.
Глянул туда, а там стоит его конь.
— Садись, — говорит, — мне на спину.
Сел на спину коня. Тот двинулся в путь, смешался с идущими облаками, с бегущими облаками. Пока он так ехал, слышит какой-то шум впереди. Его конь остановился. Говорит Тарыг-пещ-нималя-сову:
— Знаешь, что за шум там впереди?
— Откуда я знаю, что за шум.
— Это священный огненный потоп. Одна часть большого огня горит в одном краю неба, другая часть горит в другом конце неба, все небо и земля целиком сгорят[292]. Как нам пройти через огонь?
Говорит Тарыг-пещ-нималя-сов:
— А я откуда знаю?
Говорит конь:
— Залезь в мою ноздрю, там возьми тридцать аршин белого батиста, тридцать аршин ситца.
Он влез в ноздрю коня; оказывается, внутри ноздри лавка. Он взял тридцать аршин белого батиста, взял тридцать аршин ситца, вышел из лавки, обмотал руки-ноги коня, самого себя тоже обмотал. Чувствует, что конь дальше двинулся. Долго летел, коротко летел, конь остановился.
— Вылезай, — говорит.
Намотанный ситец хлопьями слезал. Пока они перешли огонь, он сгорел. Он едет дальше на коне. Впереди снова какой-то шум слышится.
Говорит конь:
— Что за шум, знаешь?
— Откуда я знаю?
— Смотри-ка вперед, что там творится.
Смотрит вперед: тридцать осин сходятся и расходятся. Все на свете они хватают, никто не может пройти. Говорит конь:
— Ты не думай туда, не думай сюда[293].
Двинулись дальше. Тарыг-пещ-нималя-сов думает: "Чем они страшны, зги осины?" Подъехал к осинам, осины сомкнулись, задели Тарыг-пещ-нималя-сова. Он упал со спины коня. Куда конь попал — не знает, и сам куда попал — не знает. Когда очнулся, оказывается, зацепился подбородком за ветку, качается туда-сюда. Вниз ему не уйти, вверх ему не уйти.
— Эй-а, — говорит, — мать раньше так и говорила: "Как попадешь в беду, тебе вниз не уйти и вверх не уйти". А теперь, смотри-ка, мне вниз не уйти и вверх не уйти. Моя тетя говорила прежде: "Если попадешь в какую-нибудь беду, в какую-нибудь нужду, то призови меня". А теперь где же она? Тут я и погибну.
В это мгновение что-то загремело, он смотрит: на трех крылатых конях едет его тетя.
— Что с тобой, племянник? Почему меня так срочно позвал? Я сидела, пила чай, и все чайные чашки разбились в прах. В какую беду, в какую нужду ты попал?
— Тетя моя, это место моей гибели. Вниз не уйти, вверх не уйти. Мой конь унесен в какой-то край.
Тетя захватила тридцать осин, сломала их пополам, говорит:
— Когда настанет на свете человеческий век, настанет на свете человеческое время, то какой человек сможет пройти через вас?
Оглянулся Тарыг-пещ-нималя-сов — тети нигде нет, а сам он упал на землю и там стоит. Коня нет, и ничего нет.
— Золотой мой боже, — говорит, — куда делся мой конь? Я тут и погибну
В это мгновение за спиной говорит конь:
— Перестань, мне уже скучно стало, сядь на мою спину.
Он сел радостно на спину коня.
— Возьми свой семигранный кнут, — говорит его конь, — ударь меня.
Он взял семигранный кнут, один раз ударил коня, и тот поднялся, смешался с идущими облаками, с бегущими облаками. Пока он едет, впереди снова какой-то шум слышится.
— Что за шум впереди, знаешь?
Тарыг-пещ-нималя-сов говорит:
— Откуда мне знать?
— Если не знаешь, то знай: это храпит старик, лежащий поперек семи облезших чирков[294]. Конец нашей жизни, никак мы не сможем пройти, тут мы будем убиты. Твоя тетя прежде не давала тебе чего-нибудь?
Тарыг-пещ-нималя-сов говорит:
— Что она дала мне?
Говорит конь:
— Не давала она тебе обоюдоострый нож?
"Правда, — думает он, — она давала мне обоюдоострый нож".
Говорит конь:
— Иди, влезь в мышиную шкурку, отрежь ему крылья носа и мочки ушей; если так назначено, чтобы твоя песня продолжалась, твоя сказка продолжалась, то сможешь, если не назначено, то убьют тебя.
Тарыг-пещ-нималя-сов влез в мышиную шкуру, пошел в виде мыши к старику, лежащему поперек семи облезших чирков. Его конь остался там. Как старик выпустит воздух — его уносит назад, как вдохнет воздух — его чуть не втягивает в ноздри. Он старается удержаться, еле-еле удается. Вынул обоюдоострый нож, отрезал крылья носа и мочки ушей старика, положил их в карман. Его конь говорит:
— Иди скорей, садись.
Он побежал к коню, сел ему на спину, конь двинулся вверх. Когда старик, лежащий поперек семи облезших чирков, бросился в погоню за ним, конь поднялся. Тог не догнал. Говорит старик, лежащий поперек семи облезших чирков:
— Эй-а, Тарыг-пещ-нималя-сов, в будущем, пока не умрет последний мужчина, ты будешь жить богом, а со мной покончено.
Тарыг-пещ-нималя-сов отвечает ему:
— Когда настанет на свете человеческий век, настанет на свете человеческое время, какой человек справится с тобой? Из-за этого я и убил.
Конь двинулся дальше, смешался с идущими облаками, с бегущими облаками. Летел-летел конь Тарыг-пещ-нималя-сова, однажды приостановился, говорит:
— Наденешь на мой нос сверток бересты, наденешь на мои руки-ноги свертки бересты, а моим хвостом обмотай саблю.
Надел он на нос и руки-ноги свертки бересты, хвостом обмотал саблю. Его конь говорит:
— Теперь садись на мою спину.
Он сел на спину коня, конь поднялся, смешался с идущими облаками, с бегущими облаками. Ехали они, ехали. Однажды конь спустился на землю. На месте приземления стоит дом с амбаром. Говорит конь:
— Слезай, иди захвати дочь старухи Кирт-нёлп-эквы[295], мать как раз заснула.
Когда он пошел, говорит конь:
— Не ходи, иди сюда. Вдруг ты подумаешь лишнее, а старуха проснется, и конец нашей жизни будет. Лучше сначала зайди в мою ноздрю, там кабак, в том кабаке выпей три чарки.
Тарыг-пещ-нималя-сов заходит в ноздрю коня, оказывается, в ноздре кабак. Выпил три чарки, вышел. Говорит конь:
— Теперь иди, захвати дочь старухи Кирт-нёлп-эквы.
Зашел в дом, вытащил оттуда дочь. Говорит конь:
— Садись скорей, она уже идет на нас.
Едва он дошел до коня, появилась на улице старуха Кирт-нёлп-эква. Говорит конь:
— Бросай женщину, а то уже догоняет.
Он бросил женщину, быстренько сел на спину коня, двинулись вперед. Старуха Кирт-нёлп-эква схватилась за нос коня, конь махнул головой — берестяной сверток слетел. Она двинулась к передним ногам коня, схватилась за них — берестяные свертки слетели. Потом двинулась к задним ногам коня, конь как подскочил вверх, берестяные свертки тоже слетели. Потом она двинулась к хвосту коня, все пальцы ее рук порезались о саблю. Она начала их догонять — тут схватится за них, там схватится за них. Говорит конь:
— Что у тебя в руке?[296] Нас вот-вот схватят.
Говорит Тарыг-пещ-нималя-сов:
— Ничего у меня в руке нет.
Кирт-нёлп-эква тут хватает их, там хватает их. Говорит конь:
— Ты чего ждешь-то? Разве не знаешь, что у тебя в руке?
Он глянул на руку: семигранный кнут у него в руке. Как ударил коня, тот смешался с идущими облаками, с бегущими облаками. Старуха Кирт-нёлп-эква говорит:
— Эй-а, Тарыг-пещ-нималя-сов, ну и украл дочь, теперь бог взял тебя, ты спасен.
Поехали дальше. Однажды они приехали в город Парапарсеха. Конь спустился к воротам города, как раз его жена появилась на улице. Они взялись за руки, жена ввела его в дом. Дома она говорит:
— Эй-а, песенный человек, сказочный человек, много мук ты перенес.
Поставила стол с пивной едой, с медовушной едой, начали есть. Однажды говорит его жена:
— Выходи-ка, твой конь зовет тебя на улицу.
Вышел, конь поднял ногу.
— Иди, — говорит, — какой-то сучок уколол ногу.
Он подходит. Оказывается, дочь старухи Кирт-нёлп-эквы прилипла там. Они вернулись с дочерью старухи Кирт-нёлп-эквы. Он сел между двумя женщинами, обнимались, целовались. Поели, он говорит своим женам:
— Я сейчас лягу спать. Если до моего пробуждения вы не увезете меня к матери-отцу, старухе-старику тундрового холма, то вашей жизни конец, вашу шею разрублю я, как волос. Этот город со всем народом-добром, с овцами-коровами, конями — все увезите на мою землю.
Он обернул голову, глаза. Раз во время сна слышит: какая-то старуха ругается:
— Ну что за привычки у молодых?! Теперь жена пусть ходит по делу, а муж пусть лежит? Вот как мучает моих милых детей. Недавно я ему давала обоюдоострый нож, давала железную ястребиную шкуру, давала железную заячью шкуру, давала железную мышиную шкуру, давала маленькую щучью шкуру, и вот провозит их мимо.
Он продолжает лежать, не встает. Вот как-то жена его будит:
— Вставай, мы приехали.
Он встает. Оказывается, он приехал к матери-отцу. Не знал, как родители двинулись к нему, не знал, как он двинулся к родителям. Обнимались, целовались. Вырос такой город — стоит, разрезая бегущие облака, стоит, разрезая идущие облака. Возник серебряный дом, возник золотой дом. Дальше живут-поживают.
Долго жил, коротко жил в доме тундрового холма. Однажды Тарыг-пещ-нималя-сов говорит своим женам:
— Я снова поищу женский край, где женщины ходят, снова поищу мужской край, где мужчины ходит.
Говорит его мать:
— Эй-а, когда настанет на свете человеческий век, человеческое время, весеннюю белку, осеннюю белку с такой же ловкостью будешь искать.
Обнялись, поцеловались, он вышел, сел на спину коня, поехал. Долго ехал, коротко ехал, однажды его конь спустился в середину моря. Оказывается, через воду ведет серебряная дверь, золотая дверь. Коня оставил там, сам зашел. Пришел вниз, там город водяного царя, серебряный город, золотой город. Возле дома стоит маленький дом