[297], туда и зашел. В маленьком доме сидит женщина с водяными косами и с водяной красой. Вот и говорит дочь водяного царя:
— Эй-а, Тарыг-пещ-нималя-сов, Торум, наверно, мне тебя назначил.
Обняла, поцеловала его. Пивной едой, медовушной едой накормила. Говорит женщина:
— Иди к моим братьям, зайди в большой дом. Если там выдержишь, то выдержишь, если не выдержишь, то как хочешь.
Он встал, пошел. Зашел — семь мужчин играют в карты. Взглянули на него, он чуть не упал, с трудом выдержал.
— Эй-а, Тарыг-пещ-нималя-сов, — говорят они, — что тебя принесло сюда, что тебя привело сюда?
— Живому человеку чего ходить в одно и то же место?
— Если хочешь быть нашим зятем, нашим свойственником, то садись за стол.
Он сел за стол, продолжали играть в карты-шахматы. Он — мастер, лучше тех семи умеет, он мастер. Однажды говорит он семи мужчинам:
— Я человек, имеющий свою землю, человек, имеющий свою реку, заскучал по своей земле-реке, пойду-ка.
Он пошел, невесту приготовили. Говорит дочь водяного царя:
— Какое приданое тебе надо? Корову-лошадь тебе надо или речную рыбу тебе надо?
Тарыг-пещ-нималя-сов говорит:
— Конечно, речную рыбу надо. Когда настанет на свете человеческий век, настанет на свете человеческое время, что будут люди есть?
Жена говорит:
— Ты иди вперед. Когда ты придешь, тогда я сама приеду.
Тарыг-пещ-нималя-сов поднялся к своему коню через дверь.
Оказывается, его конь так заморился, что его мясо кончилось, его кости кончились. Тарыг-пещ-нималя-сов подул на него — каким конем раньше он был, каким животным раньше он был, а теперь и того лучше стал. Из одной ноздри искры летят, из другой ноздри дым летит.
— Садись, — говорит, — на мою спину.
Он сел на коня и тронулся в путь, смешался с идущими облаками, с бегущими облаками. Пока он так ехал, в одном месте спустился. На том месте, куда спустился, — лестница, ее верхушка ведет в небо. Своего коня привязал к прутику, выросшему нынче летом, привязал к травинке, выросшей нынче летом. Сам взобрался по лестнице. Пришел он на небо. Месяц-старик ездит на собачьей нарте. Тарыг-пещ-нималя-сов, как ни гоняется, как ни гоняется за ним, не догонит. Крутятся, крутятся, снова в снова едут по тем местам, где уже ехали. Тарыг-пещ-ннмаля-сов стал ждать в одном месте. Месяц-старик проезжает.
— Эй-а, Тарыг-пещ-нималя-сов, — говорит, — ты здесь. Как ты попал сюда?
— Живому человеку чего ходить в одно и то же место?
На том месте, где они встретились, стоит дом. Месяц-старик говорит:
— Тарыг-пещ-нималя-сов, заходи, я потом приеду.
Говорит сидящей в доме дочери:
— Не мучай чужого человека.
С этим месяц-старик поехал, а он зашел. Женщина сидит за загородкой с пологом, он присел. Долго сидел, коротко сидел, начал он мерзнуть. Холод одолевает и одолевает его. Заходит месяц-старик, заругался на дочь:
— Что за привычка у молодых?!
Сразу никакого холода не стало. Месяц-старик принял его в зятья, принял его в свойственники. Повел к загородке с пологом, он ночь ночевал там, встал на следующий день и пошел один.
Долго шел, коротко шел, однажды пришел к солнцу-старухе. Как ни гоняется, как ни гоняется за ней — не догонит. Солнце-старуха едет на трех конях. Тогда он стал дожидаться в одном месте, солнце-старуха подъехала туда. Оказывается, там стоит дом. Солнце-старуха говорит:
— Эй-а, Тарыг-пещ-нималя-сов, что тебя принесло сюда, что тебя привело сюда?
— Живому человеку чего ходить в одно и то же место?
— Заходи, я потом заеду.
Говорит дочери:
— Чужого человека не мучай.
Он зашел, полог висит перед загородкой. Долго, коротко сидел он там, полог зашевелился. Жара одолевает и одолевает его, он потом изошел. Солнце-старуха заходит, заругалась на дочь:
— Что за привычка у молодых?!
Никакой жары не стало. Покормили его пивной едой, медовушной едой. Поел, говорит старухе-солнцу:
— Ну-ка, я понесу солнце.
Солнце-старуха говорит:
— Правильно ли будешь нести его?
— Разве я плохо его несу? Так же хорошо понесу я.
Солнце-старуха говорит:
— Как хочешь, если хорошо несешь, то неси.
Тарыг-пещ-нималя-сов взял солнце, понес. Смотрит вниз: на нижней земле милый народ, все до одного одноглазые, криворотые. В одном месте дерутся двое мужчин, дерутся до крови. Тарыг-пещ-нималя-сов думает: "Если бы я был там, в драке этих сукиных сынов я бы разобрался". Как только он подумал так, те свалились, умерли. Едет дальше. В одном месте снова смотрит вниз: две женщины теребят, ругают друг друга. Он думает: "Если бы я был там, ну, сучки, я бы с ними разобрался". Они свалились к черту, умерли. Поехал дальше. Долго или коротко ехал, однажды приехал к старухе-солнцу. Старуха-солнце спросила:
— Хорошо съездил?
— Ну, съездил.
— Ничего плохого не делал?
— Не делал.
Старуха-солнце говорит:
— Тарыг-пещ-нималя-сов, если бы ты носил солнце, не осталось бы стоящего человека, всех бы убил. Зачем ты убил этих четырех человек?
Тарыг-пещ-нималя-сов говорит:
— Дерутся-ругаются, я просто подумал, а они свалились.
Старуха-солнце говорит:
— Когда настанет на свете человеческий век, человеческое время, таким образом всех людей убьешь.
Зашли они к дочери. Старуха-солнце приняла Тарыг-пещ-нималя-сова в зятья, приняла в свойственники. Зять говорит:
— Эти живущие на нижней земле люди почему все одноглазые, криворотые?
Старуха-солнце говорит:
— Такие же здоровые, двуглазые люди они, такие же здоровые, пряморотые люди они, только если они против тебя смотрят, их глаза не могут вытерпеть.
Тарыг-пещ-нималя-сов поехал. Старуха-солнце говорит:
— Когда поедешь обратно, мою дочь, луну-дочь, найдешь ли у лестницы, то найдешь, не найдешь — твое дело.
Жену оставил там, а сам спустился по лестнице, пришел вниз. Конь заморился от голода — и костей нет, и мяса нет. Подул на него — каким конем раньше он был, а теперь еще лучше стал. Из одной ноздри клубятся искры, из другой ноздри клубится дым. Сел на спину коня, снова тронулся в путь, смешался с идущими облаками, с бегущими облаками. Долго ехал, коротко ехал, однажды приехал к скале с дырой. На том месте, где небо свисает, скала с дырой обтянута семикратным железным перевесом. Он залез в железную ястребиную шкуру. Старик, караулящий перевес, говорит:
— Эй-а, Тарыг-пещ-нималя-сов. По всей земле ты хитрил и хитрил, но если даже и переберешься через мой железный перевес, то попадешь в мою железную рыболовную сеть,
Тарыг-пещ-нималя-сов смотрит: у перевеса только одна ячейка из слабого железа, а все остальные сделаны из крепкого железа. Он бросился туда, еле проник через ячейку из слабого железа, его крылья отрезало. И упал в воду. Говорит старик:
— У меня есть и железные рыболовные сети. Ты пробрался через железный перевес, а все равно я тебя поймаю железной рыболовной сетью.
Он смотрит на железные рыболовные сети — в них только одна ячейка из слабого железа, другие все сделаны из крепкого железа. Когда он упал в волу, то поплыл дальше в виде железной маленькой щуки. Ходил-ходил — как бросится в ячейку из слабого железа! Но ему не пробраться, тут и попался. Старик говорит:
— Я его добью.
Жена говорит:
— Я его добью.
Жена держит маленькую щуку, ее муж начинает добивать железной колотушкой. Старик говорит:
— Держи покрепче!
Как ударил железной колотушкой, маленькая щука выскользнула, и он руку жене переломил. Жена ругается:
— Только что говорила: "Я добью". Теперь ты держи, я буду добивать.
Старик держит ее, жена здоровой рукой добивает. Маленькая щука выпрыгнула, рука старика переломилась пополам. Выпрыгнув, маленькая щука ушла, пробралась через сеть.
Тарыг-пещ-нималя-сов полетел в южный край в виде маленького гуся. Прилетел к дому Южной старухи-старика. Снял с себя гусиную кожу, зашел. Старуха и старик сидят. Говорят:
— В другом конце света о тебе слышно, Тарыг-пещ-нималя-сов, что тебя принесло сюда, что тебя привело сюда?
— Живому человеку чего ходить в одно и то же место?
Южная старуха вышла, поймала двух живых чирков, занесла их, убила, поставила варить. Тарыг-пещ-нималя-сов съел их. Женщина вынесла их косточки, рассеяла в озере с живой водой. Они полетели чирками, крякая.
Говорят южная старуха и старик:
— Тарыг-пещ-нималя-сов, выходи-ка. Если что-нибудь получится, то получится, а если не получится — твое дело.
Тарыг-пещ-нималя-сов вышел, смотрит: возле дома маленький домик. Зашел туда. Внутри маленького дома, оказывается, сидит женщина с открытой головой, ее косы распущены, еще только их заплетает. Ее колени покрыты шелком, кромка шелка колышется. Тарыг-пещ-нималя-сов говорит:
— Далекую землю я прошел, я думал, какую-нибудь порядочную женщину найду, про которую слышно было, что семь чернядей заплетены, семь морянок заплетены; и вот нахожу: — никакой черняди нет, никаких морянок нет, на коленях нагульный ребенок шевелится[298].
Женщина отдернула шелк: семь чернядей, семь морянок вылетели, его глаза и уши царапают туда, царапают сюда. Он говорит женщине:
— Хватит, забери их. Мои глаза-уши зацарапали вконец.
Сели рядом, обнялись, поцеловались. Девица говорит мужу:
— Иди к моей матери-отцу. Пусть тебе дадут одну золотую гусиную шкуру и одну золотую лебединую шкуру.
Тарыг-пещ-нималя-сов пошел к старухе-старику, говорит:
— Дайте мне одну золотую гусиную шкуру, одну золотую лебединую шкуру.
Те сидят, повесив головы. Старик поднял голову, дал зятю одну золотую гусиную шкуру, одну золотую лебединую шкуру. Сам влез в золотую гусиную шкуру, его жена влезла в золотую лебединую шкуру. Говорят Южные старуха и старик:
— Наша дочь, наш зять! Настанет на свете человеческий век, настанет на свете человеческое время, этих гусей-уток мы приготовили в приданое нашей дочери. Пока останется на свете один мужчина, одна женщина, пусть их едят, пусть никогда они не кончаются.