— Давай посмотрим картограмму перегрузки, — предложил я, пока Вася Крамеров соображал, кто и какие «палки» будет хватать после того, как я приму у него смену.
Мы подошли к столу. Я — быстро и нетерпеливо, он — в некоторой задумчивости. Вполне может быть — он был обижен…
Картограмма перегрузки — это схема атомной активной зоны в плане, напоминающая по рисунку кусок пчелиного сота круглого очертания. Те же шестигранные ячейки, как у сота, только покрупнее. Каждая ячейка пронумерована. Любая операция по извлечению и перестановке кассеты фиксируется в картограмме и скрепляется росписью ответственного начальника смены.
Я придирчиво все проверил. Картограмма была в порядке. Имелась также запись в журнале заданий, сколько и каких кассет следует перегрузить и куда…
В принципе, центр активной зоны, как более теплонапряженный и полнее выгоревший, надо было выгрузить в бассейн выдержки, где кассеты, до их отправки на завод регенерации, пробудут не менее двух лет… Периферийную же часть зоны следовало переставить в центр, а освободившиеся ячейки загрузить свежими кассетами.
— Все! — сказал я и расписался в приемке смены.
Вася Крамеров, в чем-то, как мне показалось, неудовлетворенный, тоже поставил свою роспись и сказал:
— Ну я пошел… — А сам все не уходил. Чего-то ждал.
«Кольнуть меня хочет, что ли?..» — подумал я и стал прощаться:
— Счастливо, Васек, топай… Пешком пойдешь или на автобусе?
Вася у нас был любитель ходить с работы и на работу пешком. Десять километров в одну сторону. Идет по асфальту эдакая жердь. Циркули переставляет. Честно говоря, мне это в нем даже нравилось. Упорство привлекает… Но сейчас два часа ночи. Спать охота…
— Пешком, конечно, — говорит Вася, очень чисто произнося слово «конечно».
«Ечно, ечно, ечно…» — повторяю я про себя чисто звучащее окончание слова.
Наконец Вася уходит, так и не сказав мне в ответ нечто принципиальное и колкое. Я удовлетворенно отметил это как признак высокой культуры и воспитанности.
«Нелегко ему будет… — подумал я. — Быть ему великим начальником или… переломают ему его циркули у самого входа туда…»
Когда Вася ушел, мне почему-то стало совестно.
И вроде ничего такого я не сказал. Да-а… Вот всегда так. Обидишь человека, а потом каешься.
Я остался один. Центральный зал молчал. В огромном пустом объеме ни звука. И как-то невольно начинаешь прислушиваться. И слушаешь, слушаешь… До звона в ушах… Люблю я эту железную тишину в периоды ремонтов. И даже какое-то умиротворение испытываю порою… Но такая тишина всегда обманчива. А любой внезапный шум в ней обретает громовые раскаты…
Звонок с блочного щита управления заставил меня вздрогнуть. СИУР (старший инженер управления реактором) доложил, что смену принял.
В общем-то, СИУРу сейчас делать нечего. Его главная и единственная задача во время перегрузки — следить по приборам, чтобы каким-нибудь хитрым образом не начался разгон на мгновенных нейтронах.
Все же, как ни крути, атомное дело в чем-то от дьявола. Тут нужен глаз да глаз.
— Карауль, не дрыхни, — сказал я ему и принюхался.
Пол уже подсох, но запах контакта Петрова еще не выветрился. И сверх того — пахло железом. Эдакой кисловатинкой. Так мне казалось. Другим, может, иначе покажется… И пластикатом воняет. Вон, в углу, новые пластикатовые комбинезоны, припудренные тальком, возвышаются аккуратной кучкой. Неприятный запах, но давно уже привычный, свой… К чему только не привыкает человек!
Я подошел к нержавеющим перилам, огораживающим надреакторную шахту. Хотел было схватиться руками за поручни, но решил проверить, нет ли на них бетта-активности. Ребята в течение дня ковырялись внизу, около реактора. А там грязи не убывает, хотя все время моем… Захватали небось перила-то.
Я приспустил рукав белого лавсанового комбинезона, потер им о поручень, подошел к прибору и приложил рукав к датчику.
«Так и есть! Три тыщи распадов…»
Позвонил Марусе. Сказал, чтобы протерла перила контактом Петрова и вдобавок отмыла еще порошком «Новость».
Справа от шахты, над кольцевым бассейном, возвышался нержавеющей горой верхний блок (крышка) реактора. Нижняя, наиболее активная часть его, была погружена в воду, но все равно от него здорово фонило, и к концу вахты, как это часто бывало и ранее, разболится голова. А перед тем как наступит головная боль, прошмыгнет в душе легкое гамма-веселье, вызванное облучением… Это уже стереотип…
Но сегодня не до крышки. Предстоит перегрузка всухую. Каждая кассета с активностью ядерного взрыва будет извлекаться нами из реактора и транспортироваться по воздуху…
Я ждал. С минуты на минуту должны были появиться оператор перегрузочной машины Курков и вахтенный старший инженер-механик (сокращенно мы его звали СИМ) Миша Супреванов.
Я уже стал нервничать, когда в центральный зал быстрой походкой вошел маленький скуластый Курков. Лет ему было за сорок, но выглядел он на редкость моложаво. Лицо гладкокожее. И все это, может быть, потому, что вся его работа с ядерным топливом, как правило, проходила за экраном защиты. И видит опасность, и не страдает от нее…
Самостоятельный мужик этот Курков. И звать его важно — Тарас Григорьевич. Перегрузочной машиной своей он гордится. И не столько, может, потому, что эта машина оперирует с ядерным топливом, а потому, что инструмент она тонкий, работает с выходом на точные координаты ячеек активной зоны. Телевизор, телекамеры, прожектора… Словом, целый комбайн… Чует это Курков Тарас Григорьевич, чует.
А глазки у него черные, быстрые, глубоко сидящие. И себе на уме человек. Все-то он всегда знает, вопросов у него, что называется, никогда нема. Только себе командует. И начальники смен атомной электростанции перед ним шапку ломают: «Тарас Григорьевич!.. Тарас Григорьевич!..»
Особый тип человека выработался в атомном деле. И все оттого, что при опасности и вроде как без потерь. Оно, конечно, хорошо. Так и должно быть. Потери совершенно ни к чему… И все же скромность всегда украшала человека…
Но сегодня дело меняется. Сегодня Тарас попадает, как и мы, в новую ситуацию. Предстоит перегрузка всухую, и уже не только телевизор, но и визуальный досмотр за транспортируемой кассетой будет необходим ему так же, как и мне.
Чувствует это Курков, чувствует… Я и сам вижу, что он сегодня немножко не такой. Сначала вроде и разбежался от двери, а потом глянул вниз, в сухую-то шахту, на лоток, перекинутый от реактора к бассейну выдержки, и весь как-то замедлился и пытливо посмотрел мне в глаза.
«Все ясно! Ситуация нетипичная», — отметил я.
Смотрит Тарас Григорьевич на меня, а мне кажется, что на его гладкокожем скуластом лице миллион вопросиков рассыпался. Нет, чтобы один большущий вопрос поперек всей физиономии, а мильон… Так мне кажется, и ничего тут не сделаешь. Каждая клеточка, каждая пора его лица — маленький вопросик.
— Всухую будем… — сказал я спокойно.
— Всухую? — спросил он озабоченно, скороговоркой.
— Да, всухую… Готовь машину и выводи мост и тележку на координаты 15–32. Эту кассету возьмем первой.
Тарас Григорьевич все еще пытливо смотрит на меня и молчит.
— Всухую потащим… Я ж сказал… — пояснил я, чувствуя, что он хочет лишний раз удостовериться. — Над вот этим лоточком… Стыкуемся отсюда… А когда подцепим кассету, уйдем на дистанционный пульт и будем управлять транспортировкой оттуда.
Тарас Григорьевич продолжает молчать, тараща на меня свои независимые черные глазки, и наконец выстреливает:
— А как насчет защиты дистанционного пульта?.. Нейтроны будут лупить напрямую… Так было пятнадцать метров воды еще, а тут… По воздусям да по… — он назвал то место, за которое больше всего опасался.
— Толщина стены и смотрового стекла рассчитаны на такой случай, — сказал я глухо. — Но мы еще померим… Убедимся… Будет простреливать — отложим перегрузку до принятия решения по усилению защиты… А решение — ты сам знаешь, какое будет, — обложиться свинцом…
Тарас Григорьевич как-то вмиг успокоился, лицо стало безразлично-независимым. Он резво взбежал по трапу на мост перегрузочной машины. Гулко топая по железу бутсами, прошел в кабину, расположенную на тележке, врубил моторы.
Напольно-перегрузочный мост нудно загудел. Загромыхали контакторы. Машина дернулась с места сначала одной стороной, потом судорожно подтянула другую и затем уже ровно покатила по рельсам, наполнив пространство центрального зала низким гулом.
Одновременно тронулась и тележка с кабиной оператора. Полированная телескопическая штанга с телекамерой и захватом для кассеты вошла в воду.
Тарас не заставлял себя ждать. Начал выход на координаты 15–32. У меня даже засосало под ложечкой от такой оперативной исполнительности. Почему-то хотелось помедлить…
Ага! Вот и Миша Супреванов. Высокий, стройный, плосколицый. Черноволосый и черноглазый. Два выражения всегда присутствуют у него на лице — некоторое смущение и непроходящее ожидание приказа. И что больше всего мне нравилось в нем — никогда ни о чем не умолчит, всегда доложит о своих сомнениях. На дело идет смело, с расчетом… Зорок, смекалист, пытлив…
Вот теперь тоже. Остановился, молчит. Вроде смущен.
— Ну что? — спрашиваю я. — Смену принял?
— Принял, — говорит он, слегка шепелявя, тихим голосом. — Все в порядке…
Вот только не нравится мне этот его тихий шепелявый говор. И даже при аварийной ситуации, когда надо как следует гаркнуть, Миша кричит так же тихо, только хрипотцы прибавляется. И уж когда совсем плохо — у него прорывается порою какой-то придушенный писк.
Я ему даже как-то сказал:
— Может, ты, Миша, как летучая мышь, ультразвуком выстреливаешь?
Он улыбнулся и так же тихо ответил:
— Все может быть…
Но парень он надежный. С ним спокойно.
Теперь вот тоже, он быстро глянул вниз, все понял и удивленно, со смущением спросил:
— Всухую?
— Всухую, — ответил я, рассматривая воду в корпусе реактора. Не нравилась мне вода. Вроде чистая и зона видна, но еле видимый туман ощущается. А начнем шевелить кассеты — мути прибавится. Света штатного светильника телекамеры может оказаться недостаточно.