Миша угадал мои сомнения и, сильно шепелявя, тихо спросил:
— Наладить дополнительные подводные фары?
— Да, — сказал я. — Только надень пластикатовый полукомбинезон, а то на дне шахты измажешься как поросенок… И будешь даже не простой поросенок, а радиоактивный…
— Радиоактивный поросенок — это интересно… — сказал Миша тихо и улыбнулся. Зубы у него были очень белые, но сильно щербатые.
Он пошел выполнять поручение, а я подумал, что неплохо было бы начать обмен воды в корпусе реактора, но по опыту знал, что вначале произойдет взмучивание, а потом уж, часов через пять, начнется осветление.
«Нет!» — мысленно сказал я сам себе.
Тем временем перегрузочная машина конвульсивно дергалась, буквально миллиметрами выходя на координаты.
Наконец Тарас Григорьевич крикнул мне, высунув голову в окошко будки:
— Вышел на 15–32! Начинать стыковку?!
Я поднялся на мост перегрузочной машины и прошел к нему.
Посмотрел вниз. Миша Супреванов, в новом пластикатовом полукомбинезоне и чунях, очень свежего ярко-желтого цвета, испускал острый пластмассовый запах, который ощущался даже здесь, наверху.
«Вот уж правда расшевелил кучу…» — подумал я о комплекте защитной спецодежды, горкой сложенной в углу центрального зала.
Между тем Супреванов уже спустился на нижний марш нержавеющей лестницы, причмокивая и пришлепывая чунями по металлу, и ступил на дно шахты. Осторожно нащупывая ногами опору, прошел к фланцу корпуса реактора, из которого частоколом торчали толстые шпильки с черной от молибденовой смазки резьбой.
Он наклонился и взял лежавшую на дне шахты горящую фару подсветки (наше изобретение), которую успел включить еще наверху. Мне показалось, что он без резиновых перчаток.
— Мишка! — крикнул я. — Е-ка-лэ-мэ-нэ! Ты что, без перчаток?!
Он посмотрел вверх, щербато улыбнулся, поднял руки и поскрипел резиной о резину.
Фара подсветки опускалась в воду как парашют, покачивая из стороны в сторону коническим отражателем и матовым веером луча.
Под семиметровой толщей воды виднелась активная зона ядерного реактора. Еще четыре дня назад она работала…
Иногда вот так подумаешь: «Черт знает что!.. До чего докумекались люди!..»
Критмасса атомной активной зоны с радиоактивностью ядерного взрыва всего под семиметровой толщей воды, а ты стоишь себе — и хоть бы хны!
Вплотную над уровнем воды гамма-фон составляет всего семь-десять миллирентген в час. В активной же зоне теперь — не менее двадцати тысяч рентген в час…
Тарас Григорьевич щелкал ключом управления. Телескопическая штанга с телекамерой и захватом кассеты мерно погружалась в воду.
Просунув руку сквозь частокол шпилек, Миша поводил и потряхивал кабелем, направляя фару подсветки ближе к искомой кассете. Фара медленно опускалась. Световой луч, все уменьшаясь, сфокусировался наконец на активной зоне, более четко высветив группу ячеек, находящихся в его створе.
Я смотрел на Мишу, на его спокойные, экономные движения и испытывал почему-то неприятное чувство. Мне хотелось, чтобы он скорее ушел оттуда. Шахта грязная. На дне ее и стенах не менее двадцати тысяч распадов на квадратном сантиметре. Нормально она ведь должна быть заполнена водой. До недавнего времени так и было. В воде мы таскали отработавшее ядерное топливо.
Грязь, грязь, грязь… — вот это мучило.
Наконец Миша, закрутив кабель на шпильке корпуса реактора, не спеша направился к лестнице.
«Отличный мужик!» — подумал я о нем и шагнул в будку к Тарасу.
На экране телевизора показалась несколько сформированного вида (телекамера смотрела наклонно и сбоку) группа шестигранных ячеек активной зоны. Четко различимы заманы головок кассет. А вот и движущийся вниз набалдашник (байонет) захвата.
— Байонет подошел к заману, — спокойно сказал Тарас и, глянув на меня, спросил: — Вводим?
Я промолчал. Взял трубку телефона и позвонил на блочный щит управления предупредить СИУРа Захаркина, что начинаем стыковку. Четко представил его. Бледный, тощий. Один у пульта. Порою внимательно, как-то даже прицельно, вглядывается то в зайчик гальванометра, то в самописец нейтронной мощности. И сам себе спокойно так говорит: «Все глухо…»
Потом берет коробочку с карманными магнитными шахматами, близко подносит к своему острому бледному носу и играет сам с собой.
— Захаркин, — послышалось в трубке.
Голос был альтовый, спокойный и немного вопрошающий, будто СИУР сам себя спрашивал, уточняя, Захаркин ли он.
— Играешь? — спросил я, представляя удивление на лице СИУРа.
Захаркин помолчал, словно бы соображая, что ответить. Потом сказал с некоторой смешинкой в голосе:
— Слегка… Между делом…
— Начинаем стыковку с 15–32. Будь внимателен.
— Отлично! — сказал Захаркин, и я представил, как он отложил в сторону коробочку с шахматами и подвинул ближе к себе картограмму активной зоны и оперативный журнал. — 15–32, говоришь?.. Пометим…
— Следи.
— Слежу.
Я положил трубку и приказал Куркову:
— Начинай, Тарас!
Курков тут же дожал ключ, и на экране телевизора хорошо стало видно, как телескопическая штанга перегрузочной машины, потерявшая под водой свой блеск, с байонетом на конце, быстро пошла вниз. Захват вошел в отверстие замана в головке кассеты. Произошло нажатие пружины, поворот байонета, щелчок и захват…
— Все! — сказал Тарас Григорьевич.
Я смотрел на экран телевизора и думал: какое четкое изображение! Ни тебе подергивания, ни искажений. Не то что на домашнем…
Послышался гул шагов по железу, и в будку оператора вошел Миша Супреванов. Он уже снял с себя резиновые перчатки и пластикатовый полукомбинезон, но от него еще очень свежо несло пластмассовой вонью…
— Ну как? — хрипло спросил он.
— Состыковались, — сказал Курков, показывая всем видом своим, что он уже ждет и чуть ли не напрасно тратит время.
— Тащи! — приказал я.
Раздался щелчок ключа. Загудел мотор подъема. Кассета пошла. По изображению на экране казалось, что она идет как по маслу.
— Нагрузка? — спросил я.
— Норма! Пятьсот килограмм… — сухо ответил Курков, озабоченно поглядывая на динамометр. Но вдруг дернул ключом и тревожно выкрикнул: — Стоп! Семьсот кило… Что будем делать? — Он смотрел на меня строго и как-то даже безучастно, словно бы говоря: «Я свое дело сделал, теперь делай ты…»
Будто желая лишний раз убедиться, я переспросил:
— Заело?
Курков молча кивнул.
Вообще-то меня стала раздражать некоторая демонстративность в поведении Тараса. Но на этот раз я сдержался.
— Заело кассету, — позвонил я Захаркину.
Тот ответил:
— Кхе-кхе… Будем следить… У меня на приборах мертво…
А я в этот миг подумал, что он теперь снова отложил в сторону свои шахматы и как-то смешно задумался…
Я посмотрел на экран телевизора. Кассета казалась какой-то безучастной, спокойной. Шестигранненькая, как кохиноровский карандаш. И словно бы говорила: «Я-то что… Я ничего… Тяните, братцы…»
Я вышел из кабины оператора. Вслед за мной Миша Супреванов.
Мы оба одновременно нагнулись через перила и глянули вниз. Сквозь толщу воды в лучах светильников четко была видна высунувшаяся из активной зоны ядерная кассета. Торчала словно карандаш из пачки.
— И чего бы ей не идти? — спросил я вслух, ни к кому не обращаясь.
Поднимать с превышением усилия ядерное топливо ни в коем случае нельзя. Можно порвать шестигранный чехол, а там и ТВЭЛы (тепловыделяющие урановые элементы — трубочки, в которые запрессованы таблетки двуокиси урана), что приведет к выходу высокоактивных радионуклидов в воду и резко ухудшит радиационную обстановку на электростанции.
Сквозь толщу воды активная зона просматривалась четко, но все же словно через легкую вуаль.
Я не знал, что делать.
— Ты тоже думай! — крикнул я Тарасу. И предложил: — Попробуй дернуть туда-сюда мостом и тележкой. Покачай ее, матушку, слегка. Может, сойдет с места…
Следом за тем загремели контакторы, и мост дернулся вперед-назад. То же самое произошло с тележкой.
Не помогло.
— Вот тебе и координаты! — сказал Миша и обратился ко мне: — А что, если подергать саму телескопическую штангу? Дерганье моста неэффективно…
— Ты знаешь, как это сделать? — спросил я насмешливо.
— Да хоть нырнуть и руками… — Миша с улыбкой и как-то игриво посмотрел на меня. Черные глаза искрились.
— Ты что? Сдвинулся по фазе?
— Ничуть, — сказал он глухо. — Один мой товарищ на другой станции нырял. Почти к самой зоне…
— Ну и где он сейчас?
Тарас все продолжал дергаться туда-сюда, толкая мост и тележку.
— Кончай дергаться! — крикнул Миша. — Тут идея есть…
Напольно-перегрузочная машина замерла на месте, продолжая мерно гудеть вращающимися вхолостую электродвигателями.
— Так где же он сейчас? — строго переспросил я.
— Не знаю, — сказал Миша, — наверное, умер.
Слово «умер» прозвучало у него как-то очень странно и ново, и я подумал, что, наверное, так оно и было.
— К зоне нырять не надо, — уточнил Миша, — надо только плавать сверху. Ноги получат немного больше, а голова всего десять миллирентген… Надо тряхануть ее как следует, и кассета пойдет…
— Поточнее выйди на координаты! — приказал я Куркову. — А мы сейчас спустимся в шахту, посмотрим…
Напялив на себя вонючие пластикатовые полукомбинезоны, чуни и резиновые перчатки до локтей и захватив капроновый шнур, мы с Мишей потопали на дно шахты. Ступали осторожно. Чуни скользили по нержавеющим ступеням лестницы, и можно было легко гробануться.
Внешне все было чисто, блестело. Но невидимая радиоактивная грязь действует на воображение сильнее, чем грязь видимая. Чувство брезгливости всегда сопровождает меня в такие минуты и часы. И я ловлю себя на том, что брезгую даже как следует схватиться рукой за радиоактивное перило. Усилием воли приказываю себе схватиться. Хватаюсь…
Наконец спустились. Перешагивая через торчащие над уровнем пола люки ионизационных камер, подошли к частоколу шпилек. Активная зона близко! Всего семиметровая толща прозрачной воды отделяет нас от радиоактивности ядерного взрыва…