Поверхность воды слегка парит.
«Надо бы расхолодить… Остаточные тепловыделения…» — подумал я.
Но расхолаживать сейчас нельзя. Вода взмутится, и мы сорвем перегрузку. Температура воды пятьдесят пять градусов.
— Не нырнешь. Горячо… — сказал я Мише, где-то в глубине души с удивлением уловив в себе согласие с возможностью такого решения проблемы.
— Ну что?! — перегнувшись через перила, крикнул сверху Курков.
Я протянул Мише конец капронового шнура:
— А ну-ка, заходи с другой стороны. Захватим и подергаем телескопическую штангу… Будем ходить вокруг реактора и дергать…
Глянул вверх. По выражению лица Тараса вижу, что он понял и одобрил мою идею.
— А ты шажками пробуй подергивать штангу вверх! — крикнул я ему.
Тарас скрылся в кабине, а мы с Мишей начали нашу нехитрую работу…
Вскоре кассета пошла. Мы с удовлетворением наблюдали, стоя у частокола черных от смазки шпилек, за выдвигающейся из воды и влажно поблескивающей телескопической штангой.
Длина кассеты — два метра. Когда она выйдет полностью из зоны, толща воды, нас разделяющая, сократится до пяти метров. Гамма-фон резко возрастет…
Мы быстро поднялись из шахты наверх и скинули спецодежду.
— А ты говоришь — нырять, — подковырнул я Мишу.
Он улыбнулся в ответ широко и открыто. В глазах было некоторое смущение и, мне показалось, благодарность.
«Удивительно! — подумал я. — Как легко люди готовы идти на риск… Даже имея возможность хорошенько подумать… Хотя, впрочем, не все…»
Мы покинули центральный зал и направились в помещение пульта дистанционного управления перегрузочной машиной.
— Без замера тащить кассету не буду! — строго и официально предупредил меня Тарас.
— И не надо, — сказал я и поднял к его лицу руку с радиометром.
Он недоверчиво посмотрел на прибор.
Вошли в помещение дистанционного пульта. В стене полуметровой толщины свинцовое защитное стекло, сквозь которое хорошо просматривается надреакторная шахта.
Пульт управления с торчащими буквой «г» черными ключами, показывающие приборы, такой же, как в кабине перегрузочной машины, компактный телевизор в металлическом корпусе.
Тарас нажал кнопку. Вначале задергался, но вскоре застыл в неподвижности экран. Изображение четкое. Хорошо видна часть кассеты, попавшая в поле зрения телекамеры.
Позвонил на блочный щит управления Захаркину:
— Кассета над зоной. Следи. Сейчас потянем из воды. Звони на щит дозиметрии Загвоздину — пусть четко зафиксирует показания приборов по центральному залу. «Голая» отработавшая кассета впервые в воздухе… Особенно внимательно проследите сигналы нейтронных датчиков… Ну, и гамма, конечно…
— Бу сделано! — с готовностью ответил Захаркин.
Кладу трубку, а сам думаю: «Датчики-то установлены по стенам центрального зала… Далековато от кассеты… Замер на щите дозиметрии будет неточным…»
Я глянул на Мишу Супреванова. Лицо его было открытым и полным решимости. Глаза горели черным огнем. Я понял его, но с удовольствием подумал, что во мне это же чувство родилось, наверное, на мгновение раньше. А потому — поползу я.
Странно, конечно… Брезгливость, которую я испытывал к «ползучей» радиоактивной заразе — бетта и альфа активности, здесь почему-то улетучилась. Гамма и нейтронное излучения были открытым и серьезным противником, и у любого здорового мужика непроизвольно являлось желание схватиться с ним или, по меньшей мере, не выказать свою трусость. Такой антиядерный задор был хорошо мне знаком и в себе, и в других. Этим в большей степени объясняется и феномен ныряльщика, и многие другие случаи, когда здоровые парни с улыбкой на устах подставляли себя под нейтронный удар.
Но сейчас надо было точно знать интенсивность излучения от кассеты. Это обеспечит моей и другим вахтам безопасную работу.
Перепоручить этот замер Мише Супреванову или Васе Крамерову я не мог. Еще переоблучатся по неопытности. К тому же тут было право первого: я подумал об этом раньше. Стало быть, идти мне.
По выражению моего лица Миша вдруг все понял и вроде стушевался. Потом все же решил проверить и спросил:
— Можно, я замерю?
— Нет! — весело сказал я.
— Почему? — спросил он, и глаза его воспаленно блеснули лаковой чернью.
— Я сам хочу.
Миша улыбнулся, но не удержался и вдруг как-то хрипло, с надрывом засмеялся. Редкие щербатые зубы его показались мне очень белыми и крепкими.
Я потрогал языком нижний левый резец у себя во рту. Он слегка пошатывался.
«Скоро выпадет, — подумал я. — Придется мост ставить…»
— Понял? Я сам хочу…
— Понял, — сказал Миша и, смущенный, отошел в сторону.
— Давай подъем! — приказал я Куркову, приник к окну и приставил радиометр вплотную к стене.
Хорошо было видно, как двигалась вверх телескопическая штанга, поблескивая влажной поверхностью в лучах ртутных ламп. Я давно уже заметил, что появление из-под воды чего-либо всегда завораживает. Смотрю не отрываясь…
И вдруг показалась и стала быстро выдвигаться вверх коричневая от налета продуктов коррозии шестигранная ядерная кассета. Поверхность ее тоже поблескивала и парила. Из черного шланга, прикрепленного к телескопической штанге, на кассету лилась тонкая струя охлаждающей воды.
В этот миг в центральном зале лихорадочно замигали красные сигнальные лампы и словно бы заполнили пространство розовыми аэрозолями.
Не столько слухом, сколько нутром ощутил я, как взревели ревуны. Сквозь толщу монолитной железобетонной стены доносился несильный отзвук рева: «У-а! У-а! У-а!»
Казалось, где-то далеко и надрывно плакал ребенок.
Я посмотрел на радиометр.
«Тридцать семь миллирентген в час… И это сквозь бетон… Многовато для долгой работы… Но ничего… Прикроемся свинцом…»
И приказал Куркову:
— Держи кассету на этом уровне. Я сделаю замер.
Курков ничего не ответил. Лицо каменное. Только еле кивнул.
Миша весь дергался, все порываясь куда-то. Красный свет от мигающих аварийных ламп слабо проникал сквозь защитное стекло и придавал лицам, фигурам людей в белом лавсане и всей дистанционной пультовой розоватый оттенок.
Я понял, что оставлять Супреванова одного нельзя. Не дай бог, проявит еще какую-нибудь неожиданную инициативу. Приказывать ему здесь насчет свинца тоже рискованно. Курков перепугается и сбежит.
Я взял Мишу за плечо, и мы вышли с ним в коридор. Когда немного отошли от двери, сказал ему:
— Иди к своим слесарям, и подтащите сюда несколько кусков листового свинца. Надо экранировать пультовую с радиационно опасной стороны.
— А вы? — спросил он.
— Туда, — сказал я и кивнул в сторону центрального зала, откуда (здесь было слышнее) доносился внушительный рев.
— Мне бы… — заныл Миша.
— Выполняй приказ! — рявкнул я.
Супреванов быстро и как-то обиженно удалился.
Я вышел из глухого коридора и стал подниматься по лестнице, ведущей к центральному залу. Дверь в центральный зал была легкого исполнения. Но зато рядом с дверью имелось массивное утолщение стены, которое и служило защитой. Мы прозвали это утолщение «печкой». Я рывком нырнул под «печку» и сел на пол. Подполз на коленях к краю утолщения. Высунул радиометр.
«Триста рентген в час!»
Не раздумывая долго, я лег на живот и по-пластунски пополз к двери. Открыл ее. Грохот ревунов обрушился на меня как град камней. Странно, но ощущение было именно такое. Хотелось прикрыть голову руками…
Подталкивая перед собой радиометр и пробуксовывая на скользком нержавеющем полу, устремился к железобетонному выступу, на котором были смонтированы рельсы перегрузочной машины.
Рев шел накатами и на пике совпадал со вспышками красных аварийных ламп. Казалось, какой-то хрипатый великан надрывается в крике и в напряжении краснеет до розового свечения.
Под выступом я перевернулся на спину и поднял руку с радиометром. Стрелка истерично рванула вправо до упора. Я быстро переключил диапазоны.
— Двадцать тысяч рентген! — сказал я вслух, не слыша своего голоса.
Затем я снова перевернулся на живот. Рывком прополз до двери центрального зала и, вскочив на ноги, выбежал на лестничную клетку. Спрятавшись за «печку», отдышался. Меня почему-то не волновало, сколько я схватил. Рентген тридцать, наверное… А нейтроны… Поди их сосчитай… В основном отраженные, конечно. От перекрытия и стен…
Но теперь мы точно знаем, сколько «светит» от кассеты… И, стало быть, сумеем эффективно защищаться…
Войдя в дистанционную пультовую, я приказал Куркову транспортировать кассету в бассейн выдержки.
С минуты на минуту должен подойти со свинцом Миша Супреванов. Обложимся, и все будет путем.
В это время раздался телефонный звонок с блочного щита управления. Захаркин сказал, что звонит из дому Вася Крамеров и здорово интересуется, как идут дела…
— Соедини меня с ним, — говорю я Захаркину.
Тот мгновенно включает город.
— Вася? — спросил я. — Ну, как дотопал?..
— Лучшим образом! — говорит Вася бодро. — Сам знаешь, свежий воздух лучшее лечение от нашей работы… Ну как пошло?..
— Все нормально! — ответил я. — Первую кассету 15–32 воткнули в чехол бассейна выдержки. Не беспокойся, осталось еще триста тридцать девять штук. Всем хватит… — И, устыдившись вдруг резковатости своего тона, мягче добавил: — Не волнуйся, Василь, спи спокойно. Все будет путем…
ВАЖНОЕ ДЕЛО
Слышь, Михайло? Черная субмарина пришла в завод. Ночью в док поставили. В срочном порядке, — сообщил новость Кеша Немытов.
— Слыха-ал, — буднично ответил бригадир слесарей судоремонтников Михаил Иванович Перцев, словно давая понять, что его этим не удивишь. — Или первая лодка в заводе? — удивленно посмотрел он на товарища.
— Первая, не первая… Но атомная — третья по счету…
— Атомная?.. — заинтересованно переспросил Перцев и глянул в окно.
Там, в густой еще темноте раннего утра, на самом глубоком месте акватории завода искрилась огнями громада плавучего дока.