Вице-адмирал нахмурился, наклонился к столу и, глядя исподлобья, спросил:
— Говорите прямо, инженер-капитан первого ранга! У вас на заводе смогут сделать эту работу или нет? Лодка должна идти в трудный поход на Тихий океан… Говорите прямо…
— Нет, товарищ вице-адмирал… Задача слишком ответственная и нам не по силам, — ответил капитан первого ранга Скиба, выдержав испытующий взгляд замглавкома.
Барабаня пальцами правой руки по столу и словно задумавшись, адмирал повернулся вдруг к штатскому со Звездой и спросил:
— Что будем делать?
— Придется буксировать на северный, — негромко ответил тот, занося что-то в записную книжку.
— Потеряем несколько дней, — недовольно сказал Новихин и снова обратился к начальнику завода: — А сколько потребуется времени на эту работу, если мы все же обяжем вас делать ее?
Капитан первого ранга понял, что берут на силовой прием, но решил стоять до конца:
— Мы не сможем отрихтовать тягу. У нас нет нужного станка.
— Скажите, — не отступал адмирал, — а кто смотрел повреждения?
— Инженер-капитан первого ранга обрадовался:
— Он здесь. Лучший мастер нашего завода. Он все расскажет. — Иван Васильевич взял Перцева за плечо и выдвинул перед собой.
Замглавкома пристально посмотрел Перцеву прямо в глаза и спросил:
— Скажите… Прости, я не знаю твоего имени… Михайло Иванович? Скажите, Михайло Иванович… Ты большой мастер?
— Пусть другие говорят, что я буду…
— Большой, большой мастер! — воскликнул начальник завода, — Лучший бригадир у нас. Специалист по рулевым устройствам. Его слово последнее, товарищ вице-адмирал.
— Скажи, Михайло Иванович… Как отец сына спрашиваю… Можешь сделать эту работу?
— Нет! — поспешно выкрикнул за спиной Перцева капитан первого ранга. — Конечно, нет!
Глаза Перцева встретились с глазами замглавкома. В них играли веселые искорки.
У Перцева вдруг что-то перевернулось в душе. Он остался теперь один на один со своей совестью и с натужным возмущением подумал: «И как же это так — нет, если да…»
— Сделаем, товарищ командующий! — сказал Перцев, преодолев себя и сильно вспотев.
— Сделаешь?!
— Сделаю, товарищ адмирал! — почти выкрикнул бригадир и ощутил какое-то радостное освобождение души.
Замглавкома откинулся на спинку кресла и весело рассмеялся:
— Ну, молодец! Какой срок просишь?
— Двое суток.
— Отличные у тебя рабочие, инженер-капитан первого ранга! Приступай, Михайло Иванович… Спасибо!
Замглавкома встал и крепко пожал Перцеву руку.
Перцев, весь в испарине, выскочил за дверь. У двери стоял Кешка Немытов и сверлил указательным пальцем висок:
— Ты что, спятил, Миша?! Против начальника завода попер… Ну, теперь держись, теперь держись!
Перцев взорвался:
— Чего ты кудахчешь, как тетерев на току?! Чего — держись?! Совесть есть?! Россия просит… Сделаем! — И вплотную обернулся к Кешке: — Что мы можем, я спрашиваю?!
— Самого господа бога сотворить, товарищ бригадир! — выкрикнул весело Кешка и отдал честь под свой видавший виды, не единожды мятый в руках козырек.
— То-то же… Иди зови бригаду на док…
В это время инженер-капитан первого ранга Скиба как-то очень торопливо вышел из кают-компании. Всё лицо его и лысина были густо-красными, и длинные белокурые волосины на темени стали заметнее.
Кешка мигом оценил ситуацию и выскочил из приемной, оставив любимого бригадира один на один с руководством.
Скиба крепко взял Перцева за плечо, и они вошли в соседнюю с кают-компанией свободную рабочую каюту, где были только рундук и приваренный к палубе металлический письменный стол.
— Что же ты?! — запальчиво спросил Скиба, глядя на Перцева налитыми кровью, странно не защищенными глазами, какие Перцев никогда раньше не видел у начальника завода. — Что же ты так подвел меня?! Я же тебе сказал… Мы же говорили…
Перцеву было неловко и за себя, что как бы подставил уважаемого человека под удар, но больше за самого Скибу, который потерял вдруг начальственную строгость и теперь вот стоит и вроде унижается перед своим бригадиром.
Перцев тоже покраснел лицом и виновато смотрел в глаза Ивану Васильевичу, будто сейчас только понял, что получилось нехорошо.
Но в душе вместе с тем он ощущал и очень твердое, четкое чувство правоты, которое, словно арматура бетон, делает человека сильным и бесстрашным.
И потому дахлынувшее легкое удивление заполнило душу Перцева, и он подумал про себя: почему же это он молчит? Ведь он прав… И слова Скибы перестал слышать, а так что-то, будто ветер обдувает гору или волны бьются о берег.
— Я, Иван Васильевич, — сказал Перцев спокойно, и Скиба сразу замолчал и с выражением крайней заинтересованности стал слушать, — такое решение сразу принял: делать! Да только вы не дослушали, когда я докладывал, воротясь с дока. Не стали вы слушать.
— Да-да-да… Не стал, — растерянно проговорил инженер-капитан первого ранга и тут увидел своего лучшего бригадира будто впервые, как бы всего заново, окинул взглядом с головы до ног. И огромным он ему показался — этот Михайло Перцев. Великаном… Все умеющим, все могущим волшебником…
А в себе ощутил нахлынувшую усталость и, сгорбившись, отошел к иллюминатору. Глянул в него на акваторию завода. Там, на фоне зеленоватой воды, ярко-красного цвета командирский катер шел малым ходом в сторону выхода из губы, и голубой дымок выхлопа на корме рассеивался сизоватым туманом, прикрывая собою расширяющийся пенистый след.
А дальше, у береговой линии, — корабли. Его корабли! И его люди трудятся там. И вот он, Мишка Перцев… Нет уж!.. Михаил Иванович Перцев, лучший его бригадир, крепкая душа, — среди них.
И странное дело! Иван Васильевич вдруг повеселел, повернулся к Перцеву и с ироническим блеском в глазах хотел что-то сказать, но вместо этого расхохотался весело и задорно. Перцев тоже рассмеялся. Чувство начальника завода передалось и ему.
А Скиба подошел к бригадиру, обнял его за плечи и в этот миг почувствовал, что молодая, упругая сила и уверенность стоящего перед ним рабочего парня как бы передаются ему, умудренному жизнью, но изрядно уставшему человеку.
— Ну что же, — сказал инженер-капитан первого ранга, — смотри, Миша, не подведи!
— Не подведу, Иван Васильевич, будьте уверены! — с благодарным чувством сказал Перцев и, все еще смущенный, вышел из каюты.
СВАРЩИК РЫЖОВ
Когда Татьяна, работавшая ткачихой на фабрике, вернулась со смены домой, муж ее, Александр Захарович, которого она привыкла звать просто по фамилии — Рыжов, и четырехлетний сынишка Петька возлежали на красном ковре.
Подперев голову руками, Рыжов выразительно читал лежавшую рядом, книгу, а Петька завороженно слушал.
Татьяна залюбовалась картиной. А больше всего малышом.
«Какая кроха, а что-то себе понимает», — подумала она.
Муж и сын не замечали ее. Татьяна тихо стояла у раскрытой двери, прислушиваясь к чтению.
— «И согласно некоторым… — читал Рыжов. Голос его был прочувствованный, выразительный, с назидательной интонацией. Видно было, что он не просто читает, а как бы впитывает текст, — …он не оставил никакого сочинения… Каллимах же знает, что он открыл Малую Медведицу, о чем сообщает в ямбах так, — говорили, что он указал созвездие Повозки, руководствуясь которым плавали финикияне…»
«И впрямь дивное дитя!» — удивлялась Татьяна, глядя на сына и не отреагировав на текст.
И вдруг расхохоталась.
Малыш вскочил и с радостным визгом побежал к матери.
Рыжов-отец сел на ковре и виновато уставился на жену.
Татьяна все еще смеялась, прижимая к себе сына, а сама думала, глядя на мужа, какой он у нее невидный, низкорослый, тщедушный, рыжеватенький. Лицо круглое, плоское, густо загорелое от сварки. Глаза вот только большущие, серые, и высокий задумчивый лоб…
Сама-то она другая — крупная, раздалась после замужества и превратилась в дородную русскую женщину.
И не то чтобы с некоторых пор стала Татьяна стесняться мужа. Пожалуй, этого не было. Но досаду частенько ощущала. Особенно когда невзначай кто из подруг скажет про Рыжова насмешливое слово.
— Вот читаю про Фалеса Милетского, древнего человека… Ученый, шибче некоторых теперешних, — сказал Рыжов виновато.
— Какого еще Фалеса? — разочарованно спросила Татьяна.
Понял Рыжов, что не принята женой его увлеченность, встал с красного ковра и ушел в другую комнату, захватив книгу.
Книга была об античных философах. Наткнулся на нее Рыжов в библиотеке случайно, когда сдавал очередной зарубежный детектив. Видит — лежит в стопке сверху. Почти что новая. И надпись золотым по зеленому ледерину: «Античная философия. Фрагменты и свидетельства».
Что-то потянуло его к этой книге. А что — и сам не знал. Взял ее, и сразу показалась она ему очень нужной и дорогой. Будто только что снял со станка, прямо из-под резца, готовую деталь. Тяжеленькую, теплую. Приятно держать. Или остывающий сварной шов погладил. Еще горячий, пахнущий дымком и разогретым металлом. Но терпеть можно. Такой же тяжелой, горячей и значительной казалась книга о древних мудрецах.
И теперь, не понятый Татьяной, уходил Рыжов в другую комнату, прижав книгу к груди и испытывая острое желание читать малопонятное, но притягивающее, будто в книге этой содержалась главная тайна его жизни.
«А как говорят некоторые, в том числе поэт Херил, он же Фалес, первый сказал, что души людей бессмертны… А выйдя из дому в сопровождении старухи, чтобы наблюдать звезды, упал в яму, и когда он заплакал, старуха сказала ему: не будучи в состоянии видеть то, что у тебя под ногами, ты, Фалес, думаешь познать то, что на небе…»
Удивила фраза старухи Рыжова, даже вроде как просветлила душу.
«Свой человек», — подумал, он про Фалеса.
И бывает же так! Эта книга попалась ему в руки в тот самый момент, когда в душу все чаще стала наведываться тоска не тоска, а так, что-то непонятное, будто ощущение потерянности.