«Заварю я вас, милые, — обратился он мысленно к трубкам, — не охнете. Главное, сварной шов не любит резких перепадов температур. Вовремя подогрей, вовремя отпусти, отожги…»
И пошла работа! И как пригодилась ему теперь его любовь, пристрастие к мелочам. Тысячи мелких трубок, и каждую надо обварить точным тонким валиком шва. И чтобы ни трещинки, ни волосовинки, ни шлакового включения, ни поры…
Он выхаживал, вылизывал каждый шовик. То его подогреет, то подварит, то подшлифует, то приласкает горелкой. Цвета побежалости, как волны, гонимые ветром, бегали по поверхности трубной доски и цветом своим подсказывали Рыжову — режим сварки верен!
Десять суток работал Рыжов. Наконец сказал:
— Можете испытывать!
От усталости он, казалось, стал меньше ростом. И без того худой, еще больше осунулся, все лицо в копоти. Но откинул сварочные очки на высокий лоб, посмотрел на приемщика большими серыми глазами и вдруг улыбнулся широко, радостно, белозубо.
— И не потечет? — спросил начальник смены.
— Нет, — сказал Рыжов.
И не потекло.
Вызвал директор Рыжова к себе. Выскочил вперед. Да под белые его руки. Усадил как почетного гостя.
— Ну, что хочешь? — говорит. А глаза так и сияют, но в этом сиянии, где-то очень глубоко, Рыжов усмотрел все же какую-то долю беспокойства.
— Машину хочешь? — спросил директор, а у самого глаза аж похолодели, аж в зобу дыханье сперло.
Нехорошо Рыжову на душе сделалось. Учуял он вихляние в сердце директора. Сразу, что называется, аппетит пропал и на машину и вообще. И появилось желание встать и уйти. А больше всего хотелось услышать Рыжову хорошие слова, достойные сделанного им, похвалу доброй работе своей. Но не находилось у директора слов, кроме:
— Проси что хочешь!
«И глупо вообще это… Барыга я, что ли?..» — подумал Рыжов.
— Заплатите по наряду, — сказал он с достоинством. — Сколько работа стоит…
— Ну, как знаешь… — вроде огорченно, но все же, было заметно, с облегчением сказал директор.
Был уже поздний вечер. Рыжов шел домой не спеша. Глядел на звездное небо, на то самое небо, на которое три тыщи лет назад смотрел Фалес Милетский, и думал о древнем мудреце как о брате.
«Нет, не богатство, не нажива составляют предмет нашего интереса, правда, брат Фалес?»
И все же где-то в глубине души осталась обида не обида, а так, что-то пустое.
Дома он переоделся, принял душ, поужинал. Взял сына Петьку на колени, раскрыл «Античную философию. Фрагменты и свидетельства» и сказал:
— Вот послушай, сынок, как интересно тут написано.
Мальчонка затих, внимательно слушая, а Рыжов выразительно, как-то даже истово читал:
— «И согласно некоторым, он не оставил никакого сочинения… Каллимах же знает, что он открыл Малую Медведицу, о чем сообщает в ямбах…»
— Где же твои деньги? — с некоторым удивлением и недоверием глядя на мужа, спросила Татьяна.
— Вот, возьми, — протянул он жене, — пятьсот рублей… — И виновато отвел глаза.
— А говорил — десять тысяч! — воскликнула Татьяна и радостно рассмеялась. — Рыжик ты мой, рыжик.
А Рыжов между тем продолжал читать:
— «А как говорят некоторые, в том числе поэт Херил, Фалес первый сказал, что души людей бессмертны…»
ИМПУЛЬСЫ
Впервые в жизни он ощутил, что смертен. Понимал это и раньше. Но остро ощутил только недавно. Месяц назад встретил на улице шумную ватагу молодых парней. И вдруг его пронзило, что он, Варенихин, и его поколение уходят. Ухо-одят… И неумолимый процесс замены стареющих молодыми ощутил почти физически и впервые испугался, подумав: «Что же мы оставляем молодым?..»
Потом это чувство притупилось, но где-то глубоко все же дремало в нем и стало своеобразным тревожным фоном его жизни.
Одетый по-домашнему, в черных трусах, белой майке и в шлепанцах на босу ногу, Варенихин нетерпеливо расхаживал взад-вперед по ворсистому ковру гостиничного «люкса» и густо дымил сигаретой.
«А жить-то хочется…» — думал он, весь утопая в сизом табачном дыму.
Он хорошо помнил о наказе врача не выкуривать более двух пачек в сутки и с удовлетворением посматривал на нераспечатанную коробку «Столичных», лежавшую на столе. И снова подумал: «Жить хотим, а ведь травим себя — и не можем иначе…»
Разбавленный табачным дымом, незаметно как-то ослаб казенный гостиничный запах. Общий темно-коричневый фон комнаты, сообщаемый мебелью, ковром, гардинами, успокаивал и располагал к размышлениям.
Номер был на двоих. Вторая койка не разобрана. Предназначалась она Суханову, директору однотипной атомной электростанции, который почему-то запаздывал и должен был с минуты на минуту подъехать.
Варенихин знал, что выехал Суханов на служебной «Волге» и в пути могла произойти какая-нибудь неполадка.
Оба директора должны были встретиться на третьей, показательной атомной электростанции, которая определена главным управлением как третейский судья.
Здесь Варенихину и Суханову предстояло установить истину, выяснить, кто из них правильней считает выбросы активности в вентиляционную трубу электростанции.
Варенихин устал от ожидания и одиночества, подошел к зеркалу и всмотрелся в свое отражение.
«Да-а… Стар ты стал, Петр Кузьмич…» — сокрушенно подумал он и снял очки.
Узко посаженные небольшие серые глаза, лишенные очков, беспомощно заморгали, белые одутловатые подглазья стали заметнее. Он снова надел очки и пристальней всмотрелся в отражение, ощущая щемящее чувство неловкости перед самим собой: желтое, отекшее лицо, бледная плешь с вихрящимся пушком седых волос, узкие, сутулые плечи, длинные футбольные трусы, мощные ноги старого баскетболиста, бугрящиеся в нескольких местах узлами вен…
«Да-а… — подумал он и покачал головой. — Старый ты черт…»
И снова стал прохаживаться по комнате, как-то даже истово затягиваясь и дымя.
Два года назад он перенес легкий инфаркт. Поначалу здорово одолевал страх смерти, но потом это чувство отошло. Однако сегодняшнего тревожного фона тогда не было. Духовно и физически был здоровее.
Тем не менее он тогда бросил курить, перестал пить пиво, но сразу почувствовал себя хуже. Врач долго беседовал с ним и просил не изменять резко режима и привычек. Уменьшить, конечно, употребление курева и спиртного, однако сразу совсем не исключать… Работа — это другое дело. Неплохо и бросить.
Врач намекнул на возраст, мол, пятьдесят три, льготная пенсия. Чего уж там… Пусть молодые вкалывают.
Но Варенихин и слушать об этом не хотел.
— Буду работать, пока не упаду, — угрюмо сказал он.
Доктор понимающе посмотрел на него и печально улыбнулся.
И теперь, прохаживаясь по гостиничному номеру и вспоминая печальную улыбку врача, Варенихин думал: «А работка не сахар… Да-а…»
И снова тревожное чувство от сознания, что смертен, невольно напомнило о себе и неприятно кольнуло. А ведь силы еще есть и работать охота.
Шесть лет назад его, сорокадевятилетнего главного энергетика, специалиста по электротехнической части, а попросту — сильноточника, неожиданно согласовали во всех инстанциях и назначили директором АЭС.
Он отбивался изо всех сил, мол, не специалист, ядерной физики не знаю и так далее, но отбиться не удалось.
Первые два года работы в новой должности были для Варенихина очень напряженными. Он с головой окунулся в изучение специальных вопросов. Но больше всего и с самого начала уделял внимание борьбе с радиоактивной грязью. Правда, тогда помешал инфаркт. Но оклемался — и вроде ничего.
Став директором, он вскоре понял, что восторженный миф о чуть ли не абсолютной стерильности атомных электростанций, созданный прессой, далек от истины. Понял также, что АЭС — это очень сложное, непрерывно функционирующее и далеко не столь безопасное радиоактивное предприятие, за которым нужен глаз да глаз. И что там греха таить — главное место в этом ядерном деле отведено человеку. Хороший хозяин — чистая станция. Плохой хозяин — грязная. Конечно, оборудование, течи и прочее… Но тут как раз человеку и карты в руки: вовремя ремонтируй, следи, проверяй, нюхай, не зевай — и все будет нормально.
И атомная станция Варенихина долгое время считалась в отрасли одной из лучших и наиболее чистой внутри и по выбросам.
Варенихин почувствовал вдруг легкое щекочущее покалывание в области сердца — предвестник начинающейся боли. Он схватил со стула пиджак и торопливо стал рыться в карманах, ища лекарство. Наконец нашел, кинул под язык таблетку нитрона и прилег на койку.
«Опять внутренняя спешка», — огорченно подумал он, явственно представив себя бегущим в черных футбольных трусах и белой майке по бесконечно длинной дороге. А Суханов, курчавый, низкорослый, сухой и жилистый, директор родственной АЭС, бежал за ним и вот-вот мог обогнать.
— Наступает на пятки, — вслух сказал Варенихин и хрипло рассмеялся.
Спор у них давний — кто больше бросает в вентиляционную трубу радиоактивных газов. И, собственно, не в газах даже дело, а в методике отбраковки ядерных топливных кассет, от качества которых, по сути дела, и зависит нарастание активности выбросов.
И снова настырный вопрос, кольнувший его месяц назад, выдвинулся из глубины, и Варенихин с печалью подумал: «Но что же мы оставляем детям?..»
На линиях отсоса радиоактивных газов, после эжекторов турбины, на всех атомных электростанциях установлены регистрирующие датчики. В нормальном случае изотопы в газах короткоживущие, распадаются в считанные минуты или часы. Главное тут — вовремя засечь разуплотнение ядерных кассет и не допустить выхода в контур долгоживущих радионуклидов. В этом вся тонкость. Датчики регистрируют активность газов, а вторичный прибор на пульте управления ведет счет импульсов от радиоактивных частиц в единице откачиваемого объема.
Но упрямая логика незримой работы души толкала его размышления к другому: «Почему? Почему мы так слабы? Десятки тысяч людей, словно кирпичики, складывают свой труд в здания атомных гигантов, каждый из которых неизмеримо сильнее человека, И где-то между ними обозначилась уже грань отчуждения. Но где? И в чем?..»