Тогда себя никто не жалел. И не только потому, что мало знали о коварстве радиации и были первыми в неизведанном деле. Очень уж ясна была задача — за спиной Россия, а времени в обрез.
Многих нет уже — его товарищей рабочих, инженеров. Нет в живых и самого руководителя ядерного штурма, Игоря Васильевича Курчатова.
А вот он, Кучерганов, каким-то чудом уцелел. Правда, потерял желудок. Но что поделаешь? С другими и не на атомной работе такое случается. Чего уж там…
Кучерганов гордился прожитой жизнью. И вот теперь он, лучший слесарь-универсал атомной электростанции, решил уходить. Решил оставить атомную электростанцию, с которой сросся душой, где трудно было найти такое устройство или механизм, к которым за долгие годы работы он не приложил бы свои умелые руки.
Конечно, не только операция на желудке привела его к этому решению. В душе с недавних пор появилось новое стройное чувство. Чувство, будто жить осталось недолго.
Те, кто постарше, говаривали, что подобное ощущение является к человеку значительно позже, когда уже здорово перевалит за пятьдесят.
А у него вот это чувство явилось раньше.
И тогда только Кучерганов вспомнил, что старшему сыну Вовке только одиннадцать, а Саньке всего три година.
И растерянное лицо жены долго еще стояло потом перед его мысленным взором.
О решении своем Кучерганов пока никому не говорил. Даже жене Рае и директору атомной электростанции Щепетильникову, который очень уважал и ценил своего лучшего слесаря-универсала.
Собственно, Кучерганов был, пожалуй, не просто слесарь, а мастер на все руки, ас, который мог работать на любом станке — от токарного и координатно-расточного до фрезерного и строгального, был отличным сварщиком, жестянщиком, медником, вальцовщиком, лекальщиком. И каким еще другим слесарем он только не был!
Но был от природы и отменным конструктором. Отлично чертил, обладая богатым пространственным воображением. Словом, ясная голова!
Придуманные и сработанные им приспособления и устройства с успехом использовали на многих атомных электростанциях. И не диво, конечно, что директор АЭС Щепетильников, человек строгий и даже суровый, души в нем не чаял, выделил Кучерганову на АЭС большую рабочую комнату-мастерскую, которую оснастил самыми разнообразными станками, сварочными агрегатами разных типов и богатейшим набором слесарного и прочего инструмента.
И никто слова против этого не сказал. Кучерганов же оправдал доверие, оплатил его высококвалифицированной работой слесаря-универсала, без умных рук и таланта которого даже современная атомная электростанция обойтись никак не может.
И вот теперь Кучерганов мысленно прощался со своей мастерской, хотя работал по-прежнему все так же интенсивно и качественно.
Однако в облике его товарищи заметили некоторую перемену. Обычно всегда по-деловому собранный, энергичный, весь в деле, он сейчас стал задумчив, как бы потух. В живых серых глазах его появилась тень озабоченности и печали.
Тяжкая внутренняя работа по отчуждению души от любимого дела давалась нелегко…
Даже Щепетильников, человек очень занятой и углубленный в раздумья, заметил как-то, проходя мимо, перемену в Кучерганове, быстро и пытливо «прощупал» слесаря своими цепкими черными глазками, ничего не сказал, но мысленно пометил себе, что «Васю надо вызвать и поговорить по душам».
И все же, сколь убедительно ни уговаривал сам себя Кучерганов, оправдать до конца принятое решение все-таки не мог.
Все ему казалось, что, отстранившись от работы, от привычного круга забот и дел, он окажется в пустоте. От мысли этой становилось страшно.
В такие минуты он порою воображал себя стоящим на краю высокого крутого обрыва. Неосторожный шаг — и он уже летит в пропасть… И летящим в пропасть себя представлял. Это было как сон. То ему казалось, что впереди смерть. То вдруг являлась надежда, что у пропасти тоже есть дно. И что, мягко достигнув его, он вновь окажется на земле. А там уж умелым рукам и думающей голове дело найдется…
Но мысленно он вновь и вновь все чаще возвращался к детям. Они самое главное, что есть у него. И он хочет, он должен их вырастить. Это беспокойное чувство овладело им и стало стержневым в душе.
И, словно пытаясь лишний раз подчеркнуть для себя правильность своего решения, Кучерганов подошел к окну, задрал лавсановую куртку и потрогал рукой операционный шов, пересекший мускулистый живот от ложечки до пупка.
Шов был твердый, горячий на ощупь, голубоватого цвета. Пальцы ощущали его чуть выступающий плотный валик.
«Будто усиление сварного шва», — с усмешкой подумал Кучерганов и надавил на уплотнение ногтем.
Боль была поверхностной, очень тонкой и острой.
Кучерганов никому не говорил об операции, которая прошла еще в Сибири. Больше того — стеснялся своей слабости, то есть болезни. И о смерти возможной думал с чувством стыда. Ведь смерть — это слабость. Самая большая и непоправимая слабость человека…
Дома он иногда с горестным чувством говорил жене:
— Слабый у меня живот, Раюха… Обидно…
— Да какой же он у тебя слабый! — горячо восклицала она. — Глядь, сколько дел переворотил! Один за десятерых работаешь. На все руки мастер. Другие жизнью за это расплачиваются, а ты…
Словом, болезнь свою Кучерганов не любил и старался, чтобы другие не знали о его недуге. А на медкомиссиях, которые регулярно проводились раз в год, старался не ходить, а уж если заставляли, на вопросы об операции отвечал неохотно и даже пытался что-то придумать насчет какой-то там травмы…
Кое-кто из товарищей, может, и знал о его болезни, да, наверное, забыл. Дело все же давнее, и кому это надо носить в голове такое…
А в представлении большинства, и директора Щепетильникова в том числе, Василий Кучерганов был человек здоровый и донельзя нужный.
Атомная электростанция в это время хотя и работала, производя электроэнергию, но во всех службах полным ходом шла уже подготовка к планово-предупредительному ремонту.
Была, кстати, неполадка и в самом реакторе, которую собирались устранить в этот же период.
Кучерганов тоже усиленно готовился к предстоящим делам. Он придумал и изготовил специальное приспособление, или, как он говорил, приспособу, с помощью которой собирался устранить неполадку.
Сам же себе Кучерганов сказал, что это его последнее участие в ремонтных работах и после их завершения он покинет электростанцию.
Неполадка в атомном реакторе, которую предстояло устранить, была особая, характерная для кипящих ядерных активных зон.
Уровень воды в таком реакторе находился в самом корпусе. Вода в атомной активной зоне кипела. Пар прямо из реактора через сепарирующие устройства направлялся на турбину.
Но кроме пара в активной зоне из-за радиолиза воды и взаимодействия пара с циркониевыми сплавами получалась еще и гремучая смесь, которая в некоторых случаях взрывалась, или, как говорили эксплуатационники, «давала хлопки».
Случилось так, что во время работы реактора сгорел электродвигатель привода, который перемещал один из стержней, поглощающих нейтроны. Такие стержни использовались для регулирования мощности реактора.
Поскольку электродвигатель сгорел, защита обесточила его по превышению нагрузки. Эксплуатационники, в свою очередь, отсоединили штепсельный разъем и прекратили подачу охлаждающей воды на этот привод.
Но Природа, как говорится, не любит пустоты.
В полостях электродвигателя и привода каким-то хитрым образом скопилась гремучая смесь. Операторы, правда, считали, что она будет сильно разбавлена паром и потому ничего страшного не произойдет.
Однако они ошиблись. Произошел «хлопок». Корпус электродвигателя вздуло бочонком, штанги привода покорежило. Это означало, что регулирующий стержень застрял теперь в верхнем положении, а, стало быть, реактор нельзя будет остановить.
Но реактор все же остановили.
К этому времени научились использовать для таких целей обыкновенную борную кислоту, которую применяют, например, для промывания глаз.
Концентрацию раствора кислоты в реакторе довели до тридцати граммов на литр и тем самым скомпенсировали отсутствие в активной зоне зависшего в верхнем положении регулирующего стержня.
Элемент бор, входящий в состав такой кислоты, обладает высокой способностью захватывать нейтроны и отлично справляется с задачами регулирования.
Правда, регулятор этот жидкий, концентрация бора в непредвиденных случаях может аварийно снизиться. И поэтому потенциально возможен разгон атомного реактора на мгновенных нейтронах с резким подъемом давления, а при вскрытом аппарате — к выбросу активности в центральный зал.
Как раз в этот период начала ремонта Щепетильников и вызвал Кучерганова к себе.
Перемена в Кучерганове, замеченная им недавно, обеспокоила его. Он хотел скорее выяснить, в чем дело, и восстановить душевное равновесие своего лучшего рабочего, от которого во многом зависел успех ремонтных операций.
Кучерганов вошел к директору электростанции свободно, с достоинством, высоко держа голову.
Надо сказать, что Щепетильников занимал в его душе особое место. Он испытывал к нему любовь-благодарность, любовь-уважение и даже — любовь-преданность.
Было что-то такое в директоре, что особенно подкупало людей, и Кучерганова в частности. С подчиненными он был прост, не заносчив, но строг и требователен. Слово, данное людям, всегда держал и того же требовал в ответ.
Кучерганов считал, что ему здорово повезло с начальником. Таким, пожалуй, в его жизни был только Курчатов, который здорово умел поднять, окрылить человека и выпустить в свободный творческий полет. А как был прост и обаятелен в общении!..
Кучерганов вошел в кабинет директора в белом лавсановом костюме и в ярко-желтых кожаных тапочках, очень удобных и мягких на ходу, которые сшил собственными руками.
Щепетильников внимательно посмотрел на него поверх очков, встал и через стол крепко пожал Кучерганову руку, приглашая сесть.