Директор сразу широко раздвинул от себя бумаги, и, опершись руками о полированную столешницу, как школьник о парту, вдруг широко улыбнулся, как бы снимая улыбкой внезапно возникшее ощущение неловкости.
— Что с тобой, Василий? — каким-то очень добрым, домашним голосом спросил Щепетильников.
Сам не зная почему, Кочерганов в ответ смущенно заулыбался, словно бы ощущая за собой вину, хотя вины никакой не было. Но мгновенную растерянность свою скрыть все же не смог и, то и дело изумленно поглядывая на директора и сильно покраснев, сказал:
— Да ничего, Владимир Анатольевич… Все в порядке…
Директор посерьезнел лицом и спросил уже озабоченно и даже с оттенком тревоги в голосе:
— А мне показалось, что ты чем-то нехорошим сильно озабочен… Вроде как чужим стал… А я хочу, чтобы ты был свой, понимаешь? Мне свои, родные люди нужны. С ними хорошо работается и живется. Ты меня понял?
Щепетильников внимательно следил за выражением лица Кучерганова, а тот нервно засмеялся, откинулся на спинку стула и заговорил быстро сквозь смех:
— Да что вы, Владимир Анатольевич, да ничего такого…
— О! О! — подхватил директор. — «Ничего такого»! Я же знал — что-то есть!
Он снова подкупающе улыбнулся и погрозил Кучерганову пальцем:
— Что-то скрываешь!
— Ну и глаз у вас, Владимир Анатольевич! — изумленно воскликнул Кучерганов, снова сильно покраснев и перестав смеяться. — Честное слово, ничего такого нет, — уже серьезно сказал он, но видно было, что вот-вот скажет нечто важное.
Щепетильников напряженно ждал.
— Надумал я уходить, вот что, — выпалил вдруг Кучерганов и замолчал, виновато глядя на директора, лицо которого искренне потускнело, потемнело даже.
— Это почему же вдруг? — как-то даже обиженно спросил Щепетильников.
— Стыдно мне сказать, Владимир Анатольевич, — глухо сказал Кучерганов, — но почуял я с недавнего времени, что срок мне остался недолгий…
— Что за глупости ты говоришь?!
— Глупости не глупости… А чувство такое пришло.
— Да ты здоров как бык! — вскричал директор. — Посмотри, какой бугай!
— Это со стороны кажется, Владимир Анатольевич… У каждого человека своя ахиллесова пята есть…
— Нет, я форменным образом тебя не понимаю, Вася, милый!.. Что у тебя?
Кучерганов встал, подошел к окну и задрал на животе рубаху.
— Вот!
— Что такое?! — с тревогой спросил Щепетильников и, подойдя к нему, торопливо, дрожащей от волнения рукой пощупал голубоватый операционный шов на животе.
Рука директора была сухой, горячей и царапающей. Валик операционного шва реагировал на прикосновение тонкой покалывающей болью.
— Что такое?! — с тревогой повторил вопрос Щепетильников. — Операция?! А почему я не знал?
— Да что там, — сказал Кучерганов. — Давно это было… А шов чувствительность не потерял. И недавно от него, видно, и чувство это новое пошло в душу. А у меня два пацана… Малютки еще совсем… Выращивать надо…
Щепетильников в задумчивости прошелся по кабинету. И будто сам себе твердо сказал:
— Я понимаю. У тебя заработана льготная пенсия с пятидесяти лет. Ты уже ветеран… Хотя и не старый. Но… — Щепетильников помолчал и добавил: — Нет, брат Василий, так не годится! Ведь бросить работу — это значит приблизить срок, о котором ты говоришь… Я, например, так о себе думаю: если оставлю работу, свернусь в два счета. Что человек без работы? Пожалуй ведь — ничто! Конечно, твое право — уйти… Но мое право человека и товарища сказать тебе то, что я сказал. Подумай! Прошу тебя, Кучерганов! Учи молодых, передавай свой опыт, умение. Обессмерть себя в людях, которые останутся после нас с тобой. Прошу тебя, Кучерганов!
— Я держу ответ не только перед людьми, но и перед своими сыновьями, — сказал Кучерганов задумчиво. Но пламенный призыв директора занозой застрял в его душе.
«Прошу тебя, Кучерганов!»
И когда возвращался к себе в мастерскую, все думал об этом. Ясно ведь, о чем просит, ясно… Но что-то еще в этой просьбе, в этом призыве Щепетильникова было. Что-то глубинное, не совсем понятное ему и волнующее: «Прошу тебя, Кучерганов!»
«Что же это такое? — думал он. — Что же это такое?..»
В душе он понимал, конечно, что тут, наверное, и напоминание ему о сопричастности к их великому и трудному делу сотворения энергии, нужной людям, к главному делу человека добывать и отдавать тепло другим… Но только ли это? Только ли это?
Конечно, тут и ответственность каждого человека перед другими людьми… Но что же еще?
Волновали эти слова Кучерганова, и он скорее догадывался, не сознаваясь еще себе до конца, что был это и крик о помощи, и призыв одинокого, любящего его человека, приросшего к нему душой за долгие годы совместной работы, и что уходить собирался не просто высококвалифицированный рабочий Василий Кучерганов — уходила частичка жизни самого Щепетильникова…
«Прошу тебя, Кучерганов!»
«О чем же просит он?.. О чем?» — думал Василий, ощущая, что ему стыдно от этих слов. А звучали они в нем звонко и четко.
«Да, он вправе просить, — думал Кучерганов. — Все он для меня сделал, вниманием и заботой окружил… Хорошо ли не прислушиваться к горячему призыву такого человека? Очень ли часто люди так хорошо расположены друг к другу? Нет, не часто. И хамло же я буду, ежели не откликнусь на крик его души…»
А ремонт уже начался. Реактор остановили и расхолодили. Конечно же ввели борную кислоту, чтобы скомпенсировать воздействие застрявшего регулирующего стержня.
Все исправные приводы расцепили с регулирующими стержнями.
Делал это все Кучерганов, стоя на верхнем пятачке крышки реактора, а помогали ему в этой работе два молодых слесаря.
Могли, конечно, тут обойтись и без него. Но в реакторе были взрывы гремучки, поврежденными могли оказаться и другие приводы, а Кучерганов испытывал инструмент собственной конструкции — «ключ-прошивень», который по его задумке должен был достичь места сочленения кассеты и привода даже в том случае, если тот будет солидно погнут.
Наконец все было сделано. «Здоровые» приводы извлекли из реактора, и остался один поврежденный, который никак не поддавался.
А крышку реактора надо было с корпуса снимать, потому что предстояла еще перегрузка атомной активной зоны.
Но как снимешь ее, если она через покореженный взрывом привод соединена с высокорадиоактивным регулирующим стержнем?
Думали-гадали…
Уровень борированной воды в реакторе подняли до самого фланца, так что над атомной зоной, имевшей активность ядерного взрыва, образовался семиметровый слой водяной защиты.
Зацепили крышку реактора краном и начали очень медленный подъем.
И хотя контроль этой операции производили начальник смены атомной станции и старший мастер реакторного зала, но Кучерганов тоже надел пластикатовый комбинезон и, захватив с собой мощный ручной фонарь, спустился вниз, в надреакторную шахту.
Внушительная, четырехметрового диаметра, крышка реактора, имевшая конфигурацию толстой круглой шайбы с полусферой внутри, из которой торчала целая батарея нержавеющих толстых труб-чехлов, была подвешена на траверсе двухсоттонного мостового крана, блестела в свете ртутных ламп и со стороны напоминала многоствольный миномет.
Зазор между нижним срезом крышки реактора и фланцем корпуса достиг уже полуметра.
Кучерганов, вспоминавший беседу с директором, ходил по дну шахты, привыкая к острому запаху пластикатовой одежды, стальной облицовки стен и пола и еще к особому утробному запаху радиоактивного железа, которым веяло из нутра вскрытого реактора.
Он посвечивал фонарем сквозь частокол торчащих из фланца корпуса толстых шпилек, с которых еще не сошла крышка.
В створе луча виднелись темно-коричневая от коррозионного налета внутренняя поверхность ее и такого же цвета покореженный взрывом привод регулирующего стержня, влажно блестевший и казавшийся лакированным.
Уровень воды в корпусе был вровень с фланцем, и в свете фонаря было видно, как его слегка рябило слабым сквознячком.
«Вот ведь как получается, Владимир Анатольевич, — мысленно обратился к директору Кучерганов, — не могу я так просто от вас уйти. Очень много вы мне добра сделали. И хотя я работал не за страх, а за совесть, все равно ваша доброта больше стоит… Вот ведь какое дело получается, — с улыбкой думал Кучерганов, — Выходит, что ниточка добра крепче связывает людей, чем веревки зла…»
В это время подошел лаборант-химик и пластмассовой колбой, привязанной на шпагате, отобрал пробу воды из корпуса реактора.
Вслед за ним подошел начальник смены атомной электростанции, высокий, грузный человек в белом лавсановом костюме и пластикатовых чунях, с выражением крайней озабоченности на жирноватом лице.
— Какая концентрация бора в воде? — спросил он химика.
— Час назад было тридцать два грамма на литр…
— Прошу тебя побыстрее оценить концентрацию в этой пробе, — он кивнул на пластмассовую колбу, — и доложить мне. — И, помолчав, добавил: — Я хочу, чтобы ты понял: без твоих данных мы не будем производить дальнейший подъем крышки. Ведь за нею тянется регулирующий стержень, высвобождая дополнительную реактивность, и может начаться разгон на мгновенных нейтронах. Ты понял меня? Анализ проведите тщательнейшим образом.
Химик утвердительно кивнул и поспешил в лабораторию. А начальник смены обратился к Кучерганову:
— Что-нибудь придумал, Василь? Сам видишь, дело швабра…
Кучерганов улыбнулся:
— Ничего… Что-нибудь придумаем.
— А я, например, совсем в тупике. — сказал начальник смены. — Понимаешь, в моей практике подобного случая никогда не было. Ни у кого не было.
— Не было и такого реактора, — тихо сказал Кучерганов. — Но погоди, пройдет время, наберетесь опыта, и все будет путем.
— Ведь, понимаешь, какая штука, — продолжал начальник смены, — можно бы, конечно, выдернуть крышку вместе с приводом и регулирующей кассетой. Но ведь его там наверняка загнуло нижним концом, уперло в чехол кассеты. Так недолго порвать и оболочки топливных элементов… А это уж совсем плохо. Не отмоемся мы тогда с тобой от радиоактивной грязи.