В дверь постучали.
— Не заперто, — сказал я.
Дверь распахнулась, на пороге стоял — я глазам своим не верил — Пузанов, директор Чегерольской АЭС, мой старый добрый друг, мой бывший начальник и коллега.
Конечно, бывают в жизни всякие чудеса, но чтобы вот так, неожиданно, как по заказу, явился именно тот человек, которого я больше всего хотел видеть, — такого я не предполагал. Я захохотал, вскочил с койки и стал лихорадочно тискать в объятиях недоумевающего директора. Я с явным наслаждением смотрел на него. До чего же может стать вдруг родным лицо, которое давно знаешь и которое особенно тебя и не привлекало. Пузанов! Можно было подумать, зная его только по фамилии, что это человечище, монумент бронзовый, а он был сухонький, маленький, взгляд серых умных глаз несколько уклончив. Он умел в любых обстоятельствах предельно собраться и выдать, как сверхмощная ЭВМ, единственно верное решение.
— Ах, молодец! Ах, молодец, что приехал! — кричал я возбужденно.
— А что случилось? — смеялся он, поддавшись моему настроению, а глаза его оставались строгими и взгляд цепким.
— Да ничего, — хохотал я, — через неделю сводное экспертное заключение по второй очереди Чегерольской атомной электростанции должно быть представлено техническому совету министерства. Я — председатель экспертной комиссии, а ты — директор будущей станции, мне важно знать твои пожелания.
— Инте-е-ересно. Но у меня нет проекта, — недоумевал Пузанов.
Я снова жил полнокровной жизнью. Дело двинулось. Проект, можно сказать, у меня в кармане. Директору электростанции, заказчику, они не посмеют отказать.
— Иди к Маркову, — торопил я Пузанова, — и немедленно выдери у него проект, вечером вместе посмотрим.
— Будет сделано. Интересно, что они там накрутили? — Пузанов прошелся по комнате, серые глаза его влажно блестели, выдавая волнение. — Давай завтра, — сказал он, — сегодня уже поздновато такое дело начинать.
— Лады.
Вскоре он ушел, а я остался наедине с самим собой. Возбуждение не покидало ни на секунду, и ночью я почти не спал.
На следующий день к обеду Пузанов позвонил мне и попросил помощи — надо было нести проект в общежитие.
Драгоценную ношу доставили благополучно. Пузанов побежал в министерство, а я заперся в комнате и стал развязывать папку за папкой, испытывая странное чувство радости и облегчения. Я хохотал, представляя растерянное от неожиданности лицо главного инженера проекта Маркова, побледневшее лицо Козиса. Если бы совесть их была спокойна, не стали бы они суетиться, нервничать, палки в колеса ставить. Я вспомнил милых девочек за кульманами, картиночки на стенах, посмотрел на гору толстенных папок. Нет, они определенно капитально поработали. Ах, если бы и запятой не надо было здесь исправлять!
Меня прежде всего интересовали смета, пояснительная записка, компоновочные чертежи главного корпуса и технологических систем. Это, так сказать, зеркало проекта. Прототип лежащий передо мной работы я знал как свои пять пальцев. Сравнивать будет легко.
Но тут я снова задумался: явственно представил итог всей этой затеи. До самого, можно сказать, донышка. Я дожму Козиса. Слепому видно, что он мастер липу гнуть. Дожму… Сапаров моей рукой схватит его за глотку. Я же стану третьим лишним. Вроде польза для дела. Впрочем, какое может быть дело, если оба координатора находятся ниже уровня компетентности в данном вопросе. Не-е-ет, милашка! Дожимать ты должен не Козиса, дожимать надо проект. И я со всей отчетливостью понял, что мое поведение с этой минуты диктуется не поручением Сапарова, нет! Но собственным поручением самому себе. Так стало легко!
Я успокоился и принялся за работу. Бумага, море бумаги — передо мной технический проект: два блока по миллиону киловатт каждый. По выработке электроэнергии от атомных электростанций мы несколько отстаем от высокоразвитых капстран, и это при том, что нами освоены все типы существующих в мире атомных установок. В семидесятые годы было упущено время. Американцы, японцы, немцы рванули вперед. Семимильными шагами шли к укрупнению единичной мощности энергоблоков АЭС, наладив массовое производство реакторных корпусов и комплектующего оборудования. Мы же почивали на лаврах после успехов первого десятилетия мирного использования атомной энергии. Лавры быстро увяли. Конкретно: мы не успели вовремя развернуть изготовление необходимого количества реакторных корпусов повышенных параметров. И в итоге не смогли в течение следующих пятнадцати лет поднять мощность атомных реакторов свыше полумиллиона киловатт в блоке в пересчете на электрическую мощность. Попытки втиснуть более высокую мощность в имеющийся корпус сопряжено, понятное дело, с большим риском. Но так или иначе дело двигается. Вот уже и первые корпусные миллионники в работе. Но все равно мало. Еще отстаем. Конечно, за последние годы многое сделано для исправления допущенных ошибок. Построены уникальные заводы по производству атомного оборудования. Но просчет в стратегии всегда влечет за собой необходимые издержки. Приходится компенсировать нехватку мощностей более громоздкими станциями с канальными реакторами. Лежащий передо мною проект чреват как раз такими издержками.
Уже работает Приморская АЭС, завершается строительство Курсайской и Чегерольской атомных электростанций, мощность которых может быть сколь угодно большой. Однако в природе, а тем более в технике ничто даром не дается. Расход оборудования и денег на установленный киловатт у таких АЭС оказался столь высоким, что об экономичности здесь и говорить не приходится. Плохо, что так высоки металлоемкость и стоимость установленного киловатта, но зато можно строить очень мощные блоки. Страна богатая! Постепенно развернем изготовление корпусов новых реакторов, и покатится телега.
Итак — уранграфитовый реактор. Предельная насыщенность технологическим оборудованием, разветвленные коммуникации трубопроводов, а стало быть, в эксплуатации частая разгерметизация, недостаточная стерильность по радиоактивности в помещениях электростанции. Но это все в принципе. Передо мною лежит реальный проект развития строящихся уже блоков, его надо смотреть и смотреть так, чтобы он вышел в жизнь с наименьшими огрехами и с наибольшим запасом надежности.
И хотя эксплуатационники про себя окрестили такие станции одни «гробами», другие «динозаврами», тем не менее то были уникальные сооружения, насыщенные ценнейшим оборудованием, — народное добро, народный труд. И надо сделать все, чтобы проект этот стал хорошим, хотя это слово, чего греха таить, само собой присыхало к языку.
Я с головой погрузился в бумаги. Стоимость строймонтажа пятьсот три миллиона — неплохо. Вспомнились пятьсот восемьдесят миллионов, предложенных Минтехмашем в проекте второй очереди Приморской атомной электростанции. Налицо экономия, но за счет чего? Здесь у меня было вполне определенное сомнение. Сметчики института не имеют опыта составления смет строительства атомных электростанций, так что надо смотреть и смотреть.
Я повесил на стену чертеж АЭС и долго стоял перед ним, думая, с чем же сравнить. Ведь, ей-богу, не смотрится! Какая-то надутость, реакторные блоки развернуты на девяносто градусов и сдвинуты почти вплотную. За счет этого помещения спецводоочисток по сравнению с таковыми на Приморской АЭС взметнулись на двадцать метров выше. Машинный зал без изменений. Нет, общая компоновка станции мне не понравилась. Где же обещанные выгоды? Ага! Меньший строительный объем, повышенный коэффициент индустриальности, снижение объемов нулевого цикла. Чудесно. Но почему же не смотрится?
И вдруг я понял! Система обеспечения безопасности решена иначе, чем на Приморской. Огромный бассейн-барбатер локализации возможной ядерной аварии втиснут в подреакторное пространство. Я понял, что барбатер под реактором и есть именно тот пузырь в проекте, из которого я не я буду, если дух не выпущу. И я мысленно воткнул шпагу здравого смысла и многолетнего опыта в неудачное проектное решение. Грохот взрыва стоял в моих ушах. Да, да — взрыва! Полгода назад на Приморской АЭС взлетел на воздух трехтысячекубовый газгольдер выдержки радиоактивных газов.
Я нервно рассмеялся, вспомнив все в мельчайших деталях. Тогда все специалисты в один голос заявили, что никакого ЧП не произойдет. Я со своей точкой зрения оказался как бы перестраховщиком. Ознакомившись с проектом газгольдера выдержки радиоактивных газов Приморской АЭС — он был прислан на Чегерольскую станцию, где я тогда работал, — я написал подробные письма генпроектировщикам Минтехмаша, в главное эксплуатационное управление этого же министерства, а также в свой эксплуатационный главк. В письмах я тщательным образом проанализировал конструктивные недостатки газгольдера и показал, что в принципе его применение без контура сжигания гремучей смеси неоправданно и может привести к взрыву газгольдера. Однако письма остались без внимания. Более того, на одном из совещаний начальник моего родного главка сделал замечание по поводу моего письма, что-то говорил о «необоснованности выводов».
Взрыв газгольдера прогремел как гром среди ясного неба. Комиссия, расследовавшая аварию, долго недоумевала, как это я мог знать то, что отвергали авторитеты? Мою фамилию склоняли множество раз, со мною носились, были очень внимательны — целый месяц. А через пару месяцев все было забыто. Подумаешь, взрыв! Эка невидаль! Если бы он клад предсказал…
И вот теперь, рассматривая техпроект второй очереди Чегерольской станции, я увидел барбатер, подобие пресловутого газгольдера, опасно скомпонованный под ядерным реактором. И емкостью не три, а тридцать тысяч кубов.
Сам по себе барбатер необходим на случай предельной ядерной аварии. Мысль тут не особенно сложная. В случае разрыва коллектора теплоносителя, снимающего тепло с атомной активной зоны, трехсотградусная вода, превратившись в пар при температуре насыщения, попадает в бассейн-барбатер, где, в свою очередь, благополучно конденсируется. Таким образом мыслится локализация аварии. Однако после конденсации пара остаются еще и гремучие газы, при достижении определенной концентрации они могут и взорваться.