Я тут же прикинул, что давление газов при взрыве в объеме предложенного барбатера достигнет десяти — двенадцати атмосфер, а строительные конструкции рассчитаны на четыре атмосферы. Вместо локализации аварии мы получаем разрушение реактора. Только и всего.
Стержень экспертного заключения мне ясен! Я стал спокойнее, просмотрел остальную часть проекта. Очень много недоработок и грубых ошибок. Сплошь и рядом свободные проходы, минуя саншлюзы и санпропускники из зон свободного в зоны строгого режимов, теснота в технологических помещениях, неудачная компоновка оборудования. Будущим эксплуатационникам не позавидуешь. Я крепко задумался. И было над чем. До выдачи экспертного заключения остается неделя. Надо успеть переговорить с членами экспертной комиссии. Хотя бы выявить мнения и позиции, чтобы потом можно было собрать подписи.
Конечно, учитывая явный недостаток времени, я мог бы сам дать заключение по всем разделам проекта. Однако этика экспертизы требует коллективного рассмотрения. Я уже свыкся с мыслью, что за неделю все успею, хотя отлично знал, что на проведение экспертизы такого проекта отпускается обычно не менее месяца. Так что ж, назвался груздем — полезай в кузов.
Были уже сумерки. Не ужиная, я разделся, лег и быстро заснул.
Утром, когда я подходил к своему рабочему месту, на столе уже надрывался телефон. Звонил Козис:
— Юра! Во-первых, здравствуй…
Это «Юра» меня покоробило. Какой, к черту, «Юра», когда знакомы без году неделя! Но я понял, что будет задание сверх плана. Фамильярность в качестве стимулирования.
— …Во-вторых, как у тебя с экспертным заключением?
— Никак. По-моему, сегодня только первый день отпущенной мне недели.
— Ситуэйшен круто изменился, с чем тебя и поздравляю. Завтра ты должен представить мне экспертное заключение на просмотр. Послезавтра научно-технический совет министерства. Назначено рассмотрение проекта. Жду. Жму лапу. — И бросил трубку.
«Вот гад!» — у меня все похолодело в груди. Такой оперативности я не ждал. Расчет прост. Я не успею представить заключение, буду дезавуирован. В результате — отстранение от экспертизы, что и требовалось доказать. Не-ет! Этот Козис мне положительно нравится! Первичный шок прошел. Мне снова стало весело, теперь-то уж точно голова на наковальне.
Ситуация походила на аварию, а я их пережил на атомных установках дай боже! Натренирован. Вызов принимаю, товарищ Козис! Я ощутил знакомую собранность и необычайную ясность ума, какая в таких случаях всегда у меня наступала. И как обязательное следствие — жажду ответного действия.
Захватив стопку бумаги и копирку, я побежал в общежитие и заперся у себя в комнате: с десяти утра до четырех дня написал тридцать страниц экспертного заключения и поехал в ближайший прокатный пункт за пишущей машинкой. К пяти утра следующего дня шесть экземпляров экспертного заключения были отпечатаны и лежали аккуратной стопкой на столе. Я с облегчением вздохнул: жаль мне вас, товарищ Козис!
Я встал и подошел к зеркалу. На меня смотрел осунувшийся, бледный, с красными, распухшими веками человек. Но глаза сияли. Человек в зеркале рассмеялся и подмигнул мне.
Да простят меня мои коллеги — эксперты по частным разделам проекта. Я вынужден выступить о десяти лицах. Такие дела… Козису я подготовил удар под дых, хотя про него даже и не думал. Я был обязан дать будущим эксплуатационникам более-менее усовершенствованного «динозавра». Рекомендации экспертного заключения были суровы: вынести барбатер из-под реактора, поставить отдельно, обеспечить надежную вентиляцию от гремучей смеси, на случай взрыва снабдить вышибными панелями. Однако это означало коренную переработку проекта, не считая других доработок по технологии и строительной части. Мне было совершенно ясно, что Козис не примет мое экспертное заключение, попытается опорочить его, не дать, что называется, ходу.
Вот ведь в чем фокус: мало сказать правду — надо сделать так, чтобы ее захотели слушать, читать, чтобы в нее вникли и приняли к исполнению.
Извините меня, дорогой товарищ Козис, при всем моем уважении к вам я вынужден сам позаботиться о том, чтобы мое экспертное заключение попало к оппонентам, и поскорее.
Я позвонил в Союзэнерго, старому своему другу Перфильеву. Это был огромный, рыхлый, ленивый и очень добрый мужик. Наши дружеские отношения с ним сложились и поддерживались своеобразно: каждый заход к нему завершался тем, что он выкладывал передо мной груду писем, данных ему на исполнение, и спрашивал:
— Что ты думаешь по этому поводу, старина?
В переводе на деловой язык это означало примерно следующее: «Прочти письма и скажи, что с ними делать».
И я читал и говорил ему, что, по моему мнению, с ними делать.
И вот впервые наши интересы пересеклись всерьез. Я совершенно точно знал, что на научно-техническом совете от Союзэнерго с заключением по проекту будет выступать именно он.
— Здорово, Юрий Иванович! — услышал я его добрый голосок в телефонной трубке и тут же отчетливо представил его большое, чуть оплывшее лицо, какой-то особый, пружинистый, что ли, взгляд и любимую позу — во время разговора по телефону он откидывался на спинку стула и упирал массивный подбородок в грудь. — Как поживаешь? Почему не заходишь? Здесь кое-что накопилось. Проект второй очереди Чегерольской АЭС видел?
— Не только видел, — ответил я, — но и написал экспертное заключение.
— Голуба! Да ты меня просто спас! — В его голосе слышалось ликование. — Завтра заседание научно-технического совета. Ваш Козис с цепи сорвался. Он думает, я за один день дам заключение. Он ошибается. Я не Цезарь. Но ты меня просто спас. Можешь дать копию своего заключения? Обещаю, проанализирую со всей тщательностью.
— Через полчаса буду у тебя. Выступим единым фронтом, — подчеркнул я и свое условие.
— Рад стараться! — с признательностью ответил Перфильев.
Так, та-ак! Зарубка есть! Теперь надо связаться с главными оппонентами моего института, проектировщиками Приморской АЭС. Времени мало. Я пересчитал наличные деньги, взял такси и рванул к Перфильеву, рассчитывая у него особенно не задерживаться.
Перфильев воистину был рад помощи, свалившейся ему на голову как манна небесная. Лицо его сияло.
— Удружил ты мне, старина, — бормотал он вполголоса, листая заключение.
Я вкратце довел до его сознания основные выводы и стал прощаться.
— Погоди, — сказал Перфильев, — давай пройдем к председателю научно-технического совета министерства Молокову. Премилый старичок, и ему в конце концов решать, утверждать проект или нет. Мне твои выводы предельно ясны, но надо, чтобы и он понял. Ты объясни ему все как следует про этого, как ты говоришь, про «динозавра».
Молоков встретил нас довольно приветливо. Перфильев представил меня, мол, атомный зубр и так далее.
Молоков смотрел на меня с интересом, и я чувствовал, что он хочет о чем-то спросить. Я выразил на лице готовность отвечать на любые его вопросы. После минуты колебания он спросил:
— Скажите, пожалуйста, — и улыбнулся, показав редкие, сильно прокуренные и загнутые внутрь зубы, — раз уж вы такой зубр, эти ваши атомные станции не представляют собой определенной опасности? Ну, скажем, для внешней среды? Видите ли, я гидротехник, и ваша область мне мало знакома.
Я понял, что он хотел спросить не об этом, но тут же ответил, что на современном этапе атомные станции в известной степени безопасны.
— В известной, — подчеркнул он и снова улыбнулся. — Ну а теперь, так сказать, в плане личного любопытства. Раз уж передо мною — как это? — зубр атомный, — он снова улыбнулся. — Сами-то вы сильно облучились?
— Три жизненные нормы, — не задумываясь, сказал я.
У Молокова задергалась правая щека. И довольно сильно, потому что он это почувствовал и потер щеку рукой. Тик не проходил. Улыбка сошла с его лица. Может быть, он подумал, что от меня исходит излучение?
— Как это? — несколько потусторонне спросил он.
— Очень просто, — ответил я. — Пятьдесят рентген — это тот иитеграл, который вы имеете право набрать за жизнь. У меня — сто пятьдесят.
— Му и как?
— Как видите, временно жив. Извините, Иван Иванович, я должен коротко доложить о техпроекте второй очереди Чегерольской атомной электростанции. Только по выводам экспертизы, не более.
Мне показалось, что я его здорово напугал, чего доброго еще откажется слушать.
— Я очень коротко, Иван Иванович. Видите ли, станцию проектировала организация, недостаточно компетентная в атомной энергетике. Проект изобилует рядом принципиальных ошибок, как-то: совмещение грязных и чистых зон обслуживания, неудачная компоновка некоторых технологических систем. — По лицу его было видно, что мои объяснения не вполне доходят. Я торопился: — В проекте не отработана технология захоронения битуминизированных отходов. Ну и прочее. Однако все эти недостатки сравнительно легко устранимы, даже на стадии рабочего проектирования. Но тут есть одно главное, с чем экспертиза никак не может согласиться, а именно — расположение взрывоопасного барбатера в подреакторном пространстве.
Мне думалось, что вся моя тирада — холостая пальба. Но нет, его, кажется, зацепило.
— Так вы считаете, что это опасно? — неожиданно резюмировал Иван Иванович и несколько даже отклонился назад, словно отстраняясь от меня.
У него снова задергалась щека, с меньшей амплитудой, но с большей частотой. Он сказал с оттенком взволнованного удивления:
— Только сейчас начинаешь понимать, насколько безопасней и чище гидростанции. Это даже не станции, это гармония, часть Природы. Смотреть — любо-дорого.
— Вы меня не так поняли, Иван Иванович. Атомные электростанции обеспечат рывок вперед при огромной экономии органического топлива: угля, нефти, газа. И их нужно и можно строить в наилучшем, естественно, виде и безопасными. Не всегда просто, ясное дело, да иного пути нет.
— Что вы предлагаете? — спросил Молоков. Голос его принял официальный оттенок.