Министр помрачнел и с какой-то затаенной тоской сказал:
— Артуньянц, вы знаете, что я надеялся на вас, верил вашим оценкам, вашим срокам, вашим предсказаниям, черт возьми! В нашем министерстве классических электростанций вы единственный представляли достаточно компетентное направление в атомных делах. Но ваши прогнозы лопнули. Вы потеряли мое доверие, Артуньянц!
Сапарову не стало легче, что на сей раз министр разносил его коллегу. Сапаров сидел как на иголках. Его лихорадило. Почему и с чьей подачи их институту поручили атомное проектирование? Поручил министр. Сапаров вспомнил даже, что в свое время не особенно и сопротивлялся этому. Чего греха таить, манили кое-какие лавры. Да ведь, строго говоря, он и тогда не хотел. Разумеется, у них мощный коллектив проектировщиков-строителей, так ведь эта электростанция — «вещь в себе», никто не видит конечных объемов. Если Сидор Иванович сейчас спросит, то он, Сапаров, будет молчать. Да, он профан, и ему не стыдно открыто сказать об этом. Железобетонная плотина — не атомный реактор, это же так понятно, так наглядно! Вот послать бы сюда Козиса, пусть бы отдувался. Но ведь надо, надо же когда-нибудь разрубить этот чертов узел! Сапаров теперь со всей определенностью понимал, что все несчастья жизни происходят оттого, что люди берутся не за свое дело. Слишком поздно он повернулся лицом к атомщикам, даже в своем институте принимал их как нечто временное. Два года назад было бы в самый раз. Но что же сказать министру? И тут его осенило. По опыту он знал, что в таких случаях хорошо помогает «фигура прикрытия». Надо во всем признать свою вину и тут же, немедля, выдвинуть позитивное предложение. Батюшки! Техпроект второй очереди! Здесь он может сказать кое-что. И он почувствовал вдруг под собою всю поверхность удобного стула, с которого начал было валиться, и поудобней уселся.
— Сапаров! — обратился к нему министр. — Когда кончатся безобразия с атомным проектированием?
Сапаров сидел, словно ожидая повторного приглашения, одновременно якобы с усилием постигая глубокий смысл вопроса. Потом с запозданием вскочил, что вызвало улыбки и внесло некоторую разрядку в напряженную ситуацию. Заговорил быстро, часто опуская глаза к блокноту:
— Я понимаю, Сидор Иванович, мы все признаём, мы все учтем. Здесь верно сказали, станция «вещь в себе».
«Ну, понес! — отметил он в душе. — Какая-то чепуха с языка летит».
Министр раздраженно перебил:
— Что вы заладили — «вещь в себе», «вещь в себе»! Все дело в нас! В нашей плохой организованности и в недостаточном чувстве ответственности. Продолжайте.
— Мы признаём все наши ошибки, но, Сидор Иванович, мы и просим помочь нам. Я должен со всей ответственностью сказать, что мы постараемся оправдать возложенное на нас доверие. И мы это докажем в своем новом проекте… — И снова где-то в глубине мелькнуло: «Ах и не вовремя же затеял я эту экспертизу!» — Мы учтем все замечания строителей и монтажников, сократим объемы строймонтажа и улучшим компоновки.
— Когда вы представите проект на экспертизу министерства?
Сапаров повеселел. Маневр удался. Глаза его заблестели.
— Сидор Иванович! Через семь — десять дней представим.
— Артуньянц, вы смотрели проект?
— Нет еще, Сидор Иванович. Обязательно посмотрим.
Коллегия продолжала свою работу.
В коридорах института только и разговору было что о коллегии. Вроде бы Сапаров вернулся с коллегии здорово взбодренный. Так оно и оказалось. Когда он вызвал меня к себе, я увидел, что он пребывает в приподнятом настроении: быстро ходил взад и вперед по кабинету.
— Ну, как у вас дела, Юрий Иванович? — спросил Сапаров, и тут я впервые по-настоящему увидел его глаза — водянисто-голубые, отразившие свет окна и горящие нетерпением.
— Экспертное заключение готово.
— Уже?! Не слишком ли быстро? — Он продолжал ходить по кабинету, сунув руки в карманы и сильно сгорбившись.
— Срок определил Козис, — сказал я, став спиной к столу заседаний, чтобы держать Сапарова в поле зрения.
— Хорошо. Я вас позвал, чтобы сказать, что проект надо выпускать. Я дал слово министру.
— Надо, конечно.
— Почему какая-то уклончивость?
— Проект неважнецкий.
Сапаров остановился подле меня и, сильно жестикулируя и глядя мне через плечо, быстро заговорил:
— Это ничего, это мы знаем. Вначале все плохо. И гидростанции плохи были поначалу, а теперь и вовсе не плохи.
Он порозовел, и я чувствовал, что ему явно неудобно, что он далеко зашел со мной, и еще я чувствовал, что в путаной, запальчивой речи его было злое нетерпение. И вместе с тем я внимательно слушал, пытаясь уяснить, в чем же тут дело. Отрабатывает задний ход? Накрутили хвоста на коллегии? Ну и что? Там разбирали Курсайскую АЭС, срыв пуска. При чем тут техпроект вторых очередей?
А он продолжал:
— Ну хорошо. Что там не так? — Его глаза встретились с моими. Сквозь прищур отмеченных чернью век они слегка улыбались, и в них читалось смущение соучастника, — Так что же там не так?
Я смотрел ему прямо в глаза, пытался удержать их и хотя бы частично понять то, что скрывалось в их глубине.
— Многое не так. Например, взрывоопасное устройство локализации предельной аварии, — я сделал паузу. — Бомба, понимаете, скомпонована под ядерным реактором.
Сапаров посуровел.
— Это вы серьезно? — и опустил глаза.
— Вполне.
Я увидел, как с лица его сошел свет оживления, он сник и стал вдруг похож на человека, которого измучила зубная боль. Он прошел к столу и сел.
— Вы проговорили все это с Козисом?
— Буду еще. Сегодня в семнадцать.
— Я доверяю вам и прошу сделать все, чтобы проект вышел. В лучшем виде. Я обещал министру.
— Хорошо. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы улучшить проект.
— Я верю в ваш опыт и добрую волю! — крикнул он мне вдогонку.
«Все будет так, как вы просили, товарищ Сапаров. Мы желаем одного и того же — проект должен быть хорошим. И, несмотря на всю нелюбовь к «динозавру», я уже кое-что сделал для этого».
Так думал я, поднимаясь к Козису. Меня догнал главный инженер проекта Марков. Скороговоркой выпалил:
— Юрий Иванович! Юрий Иванович! Ходят слухи: вы разгромили проект в пух и прах.
— Придется доработать, — сказал я нехотя.
— Доработать или переработать?
— Простите, переработать.
— Но это же невозможно! — вскричал Марков. Его розовые черепашьи веки часто моргали, изумленные глаза просветленно смотрели на меня.
— Почему? — спросил я. Мне отчего-то вдруг стало смешно.
— Вышли все сроки. Завтра рассмотрение на научно-техническом совете министерства.
— Научно-технический совет и предложит переработку.
— Но это погром! Разбой! — Мясистое лицо его побурело.
— Ну, знаете!
Мы остановились, в упор глядя друг на друга. Глаза Маркова метали маленькие молнии.
Я повернулся и пошел. Он засеменил следом.
— Ну хорошо, ну хорошо! — вдруг сник он. — Где ваше заключение? Но боже мой! Я ведь уже раззвонил в Госстрой, афишировал наш проект, подготовил его утверждение. Пятьсот три миллиона против пятисот восьмидесяти мехмашевских.
— Дутые миллионы!
— Это диверсия, Юрий Иванович! Вы к Козису? Я с вами. Это невозможно! Проект должен увидеть свет!
Я не выдержал, остановился:
— Скажите, зачем вы взялись за этот проект?
— Какое это имеет значение? Надо уметь считать деньги. Это главное. — Глаза его снова обрели просветленное выражение.
Сразу с порога кабинета Марков крикнул Козису:
— Послушайте, что он говорит, он обливает нас грязью!
— Знаю, — сказал Козис спокойно, но довольно строго.
Он густо дымил и, откинувшись на спинку кресла, рассматривал меня как некую этнографическую редкость.
Не ожидая ничего хорошего, я сел.
— Юра, как это понимать? — продолжил он с ходу, напоминая мне, что для него я даже не Юрий Иванович, а посему серьезного от меня ждать нечего. И вдруг взвился до визга: — Как это понимать, я спрашиваю?! Погром?! Насмарку работа огромного коллектива?! Это заключение не выйдет из стен института! Дудки!
Я слушал. Главное — не сорваться. Пока разговор несерьезный. Дамские штучки. Он швырнул мое заключение, и листки, скользнув по столу, упали мне на колени.
— Может, посмотрим по существу? — предложил я.
— По существу? — Он стремглав нагнулся через стол. — Дайте мне эти бумажки. Здесь нет существа! Поклеп. Ты пишешь — взрыв. Какой, к черту, взрыв? Откуда гремучка?
Я подробно объяснил.
— Хорошо. Но ее можно вентилировать.
— Проект этого не предусматривает.
— Предусмотрим. Но какая, к черту, гремучка? Что ты мне пудришь мозги?
Он стал вдруг лихорадочно хвататься за телефонные трубки, наводить справки, называя меня при этом — «тут один специалист выискался». Наговорившись, глянул на меня, бросил ядовито:
— Ну вот видишь, ничего не будет. Какая, к чертям, шипучка? Ха-ха-ха! Приснилось? Ха-ха-ха!
Я молчал, стараясь всеми силами сохранить спокойствие.
— Слыхал? Это говорит специалист, не чета некоторым. Ха-ха-ха! — Он возбужденно закурил. Закашлялся.
Вдруг совсем неожиданно для меня в разговор вступил Марков:
— А мехмашевцы тоже говорили про взрыв.
Козис вытаращил глаза на Маркова.
— Твои мехмашевцы, знаешь… Пусть не взрываются! Обожглись на молоке — дуют на воду. И накрутили пятьсот восемьдесят миллионов. Дурак за такие деньги построит. Так. Слушай сюда! Экспертное заключение из института я не выпускаю. Д-да! Арестовал! Научно-технический совет обойдется без нашей милой экспертизы! Марков доложит, будут вопросы — ответим. Все остальное потом. Сейчас надо платить людям премию.
— А что потом? — спросил я.
— А ничего! — выкрикнул Козис с вызовом.
«Ну и хрен с тобой! — подумал я. — Пеняй на себя. Сам нарываешься».
Сумасшедший день подошел к концу. Вконец выпотрошенный, я побрел в общежитие. Пузанов вернулся из поездки, лежал на койке и читал газету. Я взял у него газету и сказал словами Козиса: