Старик таким же манером пошаркал с нею рядом, но вскоре для уверенности схватился рукой за ее руку…
Они потихоньку удалялись, все более заслоняя собою солнечное матовое окно на выходе из бульвара.
На бульваре все как-то попритихли. Так, по крайней мере, показалось Юрке. Девочки в матросках подошли к своим матерям и о чем-то шептались. На лицах сидевших невдалеке людей было какое-то чужое, напряженное выражение.
— Ну, потопали! — весело сказал Юркин папа.
Юрка лихо соскочил со скамьи. Мама его тоже встала в задумчивости и даже с грустью в глазах и на всем лице, так что даже Юрка заметил это и, неосознанно жалеючи мать, прижался к ней, и она, видимо тоже неосознанно, погладила его нежно по голове.
Они шли в сторону выхода с бульвара, противоположную тому, куда удалялись старик со старухой.
— Неужели, Володя, и мы станем такими? — с грустью и горечью спросила вдруг Юркина мать.
Юрка закричал:
— Нет! Нет! Не будете!.. Вы будете всегда молодые-молодые!.. — И он схватил их крепче за руки, а потом притянул и прижал их руки к своей груди.
Они оба сразу наклонились к нему.
— Ну, глупенький… ну, глупенький… — шептала мать, сцеловывая слезы сына.
Когда они свернули на свою улицу, Юрка сразу узнал и улицу, и большой четырехэтажный новый дом, в который они вселились всего полгода назад. Двери подъездов и деревянные балконы дома были окрашены светло-коричневой краской. В лучах летнего солнца дом стоял нарядный и чистенький. Окна сияли, отражая солнце. Зайчики неподвижно лежали на стенах и тротуаре теневой стороны улицы. Иногда, когда кто-либо вдруг отворял или затворял окно, зайчик срывался с места, вихрем скользил по стенам, слепил глаза прохожим.
На Юрку повеяло вдруг уютом и теплотой освоенного, давно обжитого им пространства. Юрка держал за руки отца и мать, уверенно ступая по голубоватым крутолобым камням булыжной мостовой, которую они пересекали наискосок, направляясь к своему дому.
Юрку очень интересовала земля между булыжниками. Там всегда что-то искали и выклевывали воробьи, внезапно падающие на дорогу откуда-то с ветвей акаций. Юрка еще до болезни успел хорошенько изучить углубления между камнями. Там, в пыли, можно было увидеть зернышки пшеницы и овса, просыпанные с проезжающих подвод, золотистые соломинки, длинные и короткие, ошметки засохшего и рассыпавшегося навоза, осколки разноцветных стеклышек, мелкие камушки и много разных других интересных подробностей. Однажды он даже нашел там белую и черную пуговицы. Правда, черная была переломлена пополам. И когда дворник дядя Петя, в белом парусиновом картузе и огромном, ниже колен, клеенчатом фартуке в голубую клетку, широко размахивая метлой, подметал участок улицы перед домом, Юрка с сожалением наблюдал с балкона, как дорога покрывается наискосок полосами пыли и вместе с кучкой серой земли метла гонит перед собой все живые приметы и подробности булыжной мостовой. Но Юрка вскоре заметил, что через день-два все будто вновь возвращается на свои места.
Перейдя дорогу, Юрка с отцом и матерью ступили с мостовой на тротуар, выстланный большими квадратными плитами розоватого известняка. В стыках между плитами посеяло траву, и она росла оттуда жесткими изумрудными щетками. Юрка любил водить рукой по этим травяным щеткам, за что его мама часто ругала с балкона, напоминая, что здесь ходят люди и что трава грязная.
«Но она чистая, чистая! Она такая зеленая!» — думал Юрка, защищая траву.
За время болезни Юрки трава разрослась и свисала по бокам щеток упругими усами. Юрке было радостно видеть и теплый булыжник мостовой, который он уже успел потрогать, и розовые плиты тротуара с буйно разросшейся травой на стыках, знакомую, отколотую с правой стороны, с угла, приступку подъезда из того же, что и тротуар, розоватого камня, и выцарапанную гвоздем на коричневой двери подъезда надпись: «Модель и подруга». Юрка уже умел читать, и надпись эта ему почему-то нравилась.
— А знаешь, что здесь написано? — спрашивал он маму всякий раз, когда они входили в подъезд.
— Что же? — спрашивала мать, с улыбкой поглядывая на сына.
— «Модель и подруга»! — выкрикивал Юрка, и глаза его светились радостью.
Через дорогу напротив стоял маленький белый одноэтажный домик с крашенной ярко-красным суриком крутой крышей, с вывеской «Магазин». Там продавали голубоватый рафинад и белые городские булки. В домике всегда внусно пахло хлебом. Дверь в магазинчике скрипела очень музыкально, и Юрка всякий раз напрашивался пойти с мамой, чтобы поскрипеть дверью. Скрип этот казался ему таинственным и очень важным.
Теперь вот тоже, входя в подъезд, он услышал на той стороне улицы скрип магазинной двери и быстро оглянулся, узнав знакомый звук.
Когда они вошли в подъезд, на них вдруг пахнуло затхловатым запахом только что вымытого и высыхающего пола. Лестничные марши были деревянные, охра на серединах ступенек была уже стерта ногами, и от мокрых еще досок, с просыхающими белесоватыми волокнами дерева, пахло влажной половой тряпкой.
Очень теплый, согревающий луч солнца упал наискосок из окна лестничной клетки на мокрый пол и застыл на нем треугольным зайчиком. Юрка заметил, что луч солнца очень чистый, прозрачный. Только отдельные редкие пылинки будто нехотя то пересекают его, то скользят вдоль луча к полу. Когда пол сухой, луч весь кипит, нафаршированный беснующимися пылинками, а сейчас он хороший, умытый, чистый, добрый. Юрка потрогал луч рукой. Ладошка его сразу вспыхнула алым огнем, просвеченная солнцем насквозь, а на треугольном зайчике черной, причудливой тенью отпечаталась Юркина рука.
Он оставил отца и мать и, громко топая по деревянным ступеням так, что звук отдавался гулко во всем подъезде, побежал на четвертый этаж, но через два марша уже запыхался и остановился перевести дух. Сердце его звонкими хлопками стучало в грудь, но волна тепла и радости не покидала его. Наконец он у своей двери! Рядом, на панели, выкрашенной в салатный цвет, Юрка давно, еще до болезни, выковырял ногтем ямку, а теперь вспомнил, узнал ее. Ямка была все на том же месте и той же глубины. Он сунул в ямку указательный палец и ощутил шероховатость штукатурки. Ногтем выскреб немножко пыли.
— Вот наша квартира! Вот наша квартира! — радостно и возбужденно кричал Юрка, обернувшись к отцу с матерью, лица которых светились теплом и любовью.
Отец схватил сына на руки, прижался щекой к Юркиной щеке, оцарапав щетиной и обдав запахом табака, мать щелкнула замком, дверь отворилась, и отец с Юркой на руках вошел в дом. Юрка дернулся, задрыгал ногами, спрыгнул на пол и побежал в комнату, жадно вдыхая вкусные запахи. Мама испекла пирог с яблоками и еще что-то наварила — вкусного и любимого — по случаю выздоровления Юрки.
Мать с отцом ушли на кухню, а Юрка — в комнаты. Сначала вбежал в детскую, где стояла его кроватка. Он с радостью обежал свою комнату, наполненную солнцем, сел и покачался на пружинах своей кровати, погладил никелированные спинки, улыбнулся теплому и ласковому ярко-желтому полу, на котором лежал длинный полосатый половичок. Погладил лакированную желтоватую крышку ножной швейной машины «Зингер», стоявшей у окна, с удовольствием посидел за своим детским столиком, на котором все время его отсутствия, любовно сохраняемый матерью, лежал листок белой альбомной бумаги с Юркиным рисунком: большой, многопалубный пароход плыл по ярко-синему морю, матрос стоял на мостике, и ленты его бескозырки развевались на ветру.
Потом Юрка подбежал к окну и выглянул на улицу. Стекла были хорошо вымытые и очень синие от неба, а ниже неба, под обрывом, была река, и за рекой — бесконечные в дымке сады. Юрка улыбнулся реке, садам и с необычной радостью и легкостью в груди бросился в другую комнату, где жили папа с мамой. Эта комната казалась Юрке очень умной, строгой и доброй. Она была потемнее, чем его комната, потому что сверху лучи солнца заслонял деревянный балкон, но Юрка очень любил ее тихий, хотя и немного строгий вид. Входя в эту комнату, Юрка обычно стыдливо затихал. Все вещи здесь казались ему очень взрослыми, он чуть-чуть побаивался их, но все же не до конца, и считал их своими друзьями. Он подошел тихо и постоял около папиной этажерки с толстыми книгами в синих корешках с золотым тиснением, уважительно потрогал указательным пальцем желтую полку, потом осторожно провел рукой по белоснежной скатерти обеденного стола, по высоким резным спинкам стульев, которые были прохладными, но все равно добрыми. Подошел к большому дивану с вмонтированным в спинку зеркалом и полочками, на которых стояли чугунная статуэтка Пушкина и маленький бюст Ленина. Диван был обшит черной хромовой кожей, и Юрка любил нюхать эту, кожу, прислонившись лицом к толстому блестящему валику с огромной резной нашлепкой с торца. Юрка осторожно сел на диван и попробовал покачаться на пружинах. Он любил этот диван, потому что на нем часто после обеда дремал папа, а потом, когда просыпался, долго и интересно играл с Юркой. Юрка садился на отца верхом, они изображали паровоз, потом отец сажал Юрку на ноги и подбрасывал, как на качелях…
Мать прервала Юркины воспоминания, увела его в ванную, долго мыла его там, он тихо плакал оттого, что попадало мыло в глаза, а потом они обедали, пили чай с яблочным пирогом, и Юрка все порывался выйти на балкон и глянуть вниз на розовые плиты тротуара и проросшую на стыках траву, на голубоватую крутолобую мостовую, на белый магазинчик напротив с мелодично визжащей дверью, на голубую, изгибающуюся, как сабля, реку, на окутанные дымкой бесконечные сады вдали… Но мама сказала, что Юрке надо первый день пообвыкнуться, а уж завтра утром, в воскресенье, он обязательно выйдет на балкон…
Так Юрка и уснул с этой мечтой своей — выйти утром на балкон и увидеть прекрасный мир.
Отец весь вечер и всю ночь был на заставе, а рано утром Юркина мать и сам Юрка проснулись от страшного гула. Сердце у Юрки бешено колотилось, он стремглав слетел с койки и бросился к матери. Она, тоже бледная, в белой ночной рубахе, бросилась к нему, схватила на руки и выбежала на балкон. Юрка и его мама посмотрели в небо и увидели, как прямо на них из утренней небесной синевы несется черный самолет. От самолета вдруг отделилась черная точка, которая все увеличивалась и обретала блеск в лучах утреннего солнца. Самолет приближался с ревом и свистом. Уже четко были видны кабина летчика и сам летчик, лицо которого вдруг осветила холодная хищная улыбка. Юрке даже показалось, что летчик оскалил на мгновение зубы. С приближением самолета рев становился все оглушительнее, и казалось, что в воздухе с громоподобным треском разрывают какой-то сверхтолстый брезент.