Савкин завороженно, с оттенком изумления глянул на Капустина.
— Сам слезай! — вдруг резко выкрикнул он.
— Хорошо, — сказал Капустин, — я слезу, но ты будешь делать замер.
А сам лихорадочно думал: «Какой же обалдуй пустил воду? Начальник смены и оперативный персонал в курсе, что мы здесь заперты… — Поток снизу уже бурлил где-то в метре от верха корзины. — Но почему вода? — снова негодующе подумал он. — Ах да, конечно, прессуют полупетли первого контура. Чертовщина какая-то. Мысли вертятся вокруг одного и того же. Но от этого не легче. Время. Главное — время! Но оно не ждет. Не ждет! Нам с Митюхой, возможно, осталось жить… — Капустин глянул на часы, — …тринадцать минут. Парень может сойти с ума. Я-то уже старик, тридцать восемь лет. Бывал в переделках. А он… Надо его поддержать теперь. Наверное, недолго… Что такое — долго, недолго?.. Время жизни нейтрона в миллионы раз меньше того, что осталось нам. Когда вода упрется в крышку, мы захлебнемся. Потом давление в корпусе еще подрастет, вода прольется наружу, и наверху увидят, что произошло. Цена нашей жизни — двенадцать минут. Но Савкин скис, а может, не скис…»
Савкин медленно спустился вслед за Капустиным. В скованных движениях его была внутренняя торопливость.
— Давай будем стучать лестницей! — заорал он, вытаращив глаза, обливаясь кровью. — Утонем сейчас, утонем! Давай, давай! — Он изо всех сил дергал лестницу.
— Не дергайся! — спокойно сказал Капустин. — Стучать металлом о реакторную сталь нельзя, дружок. В местах наклепа потом, во время работы реактора, могут образоваться трещины. Ну а следом — ядерная авария. Думай, Митяй, о будущем. Возьми себя в руки. Если суждено умереть, то без подлости. Да только чепуха все это! Не верю я — спасут, сейчас спасут. Это нам вроде бы испытание такое. Понял?
Вода уже поднялась выше корзины активной зоны, дошла до колен и поднималась, поднималась. До фланца крышки оставалось еще три с половиной метра плюс полтора метра полусферы верхнего блока. Но и этот объем должен вскоре заполниться. Плавать-то оба умеют, да дышать будет нечем.
Им хорошо было видно, как, подпирая снизу, пузырится и вздувается мускулистыми буграми вода.
— Я не хочу умирать! — сухо сказал Савкин, и голос его понравился Капустину.
— Ничего, Митяй, нам осталось жить в миллионы раз дольше, чем живут нейтроны. Понимаешь? — Капустин отметил в себе, как бы со стороны, какое-то странное ледяное спокойствие. — Целых десять минут! Мы ведь с тобой тоже микрочастички в масштабах мирового космоса. Через десять минут Милон Варыгин сдернет крышку, даст кислороду глотнуть.
— Я хочу жить! — резко сказал Савкин, и в голосе его ощущалась злость.
— Я тоже хочу жить! — крикнул Капустин. — Я работаю — значит, живу. Так, кажется, нас учили?.. За работу, Митяй! Смертушка нас не тронет, не тронет…
Воды уже было по пояс, теплой, градусов под тридцать.
«Спасибо, еще не горячая, — благодарно подумал Капустин, — когда прессуют реактор, температура водички — восемьдесят — сто градусов. То-то супец был бы!»
— Берем лестницу! — приказал он. — Айда на новый сектор! Свети. Только не опускай лампу в воду — лопнет. Током нас убьет.
Капустин нервно рассмеялся, поняв собственный похоронный юмор.
— Когда уровень подрастет, лезь ко мне на лестницу, тут вроде спокойнее.
Они работали. Быстро и экономно, как это только можно делать, когда жить осталось восемь минут. Они и вправду не верили в смерть, а верили в бесконечность жизни. И были правы.
А воды было теперь по горло. Они плавали и таскали за собой лестницу, делали замеры и заносили результаты в блокнот, который Капустин прятал под чепец.
Последний сектор они обмерить уже не смогли. Между уровнем воды и фланцем корпуса оставалось с полметра пространства. Лампа-переноска освещала красноватым светом поверхность воды, всю в пузырях, бугрящуюся глубинными потоками. Наладчики плавали рядом, и лица их были красными от удушья.
Вода казалась Капустину маслянистой, жирной, какой-то плотоядно-жадной, всепожирающей.
Он смотрел на воду с острым интересом, будто удивлялся ей и как бы запоминал: «Вот она какая — последняя вода жизни…» — а сам, отфыркиваясь и сплевывая противно пресную, обессоленную воду, отдающую металлом, все подбадривал Савкина, боясь, что тот потеряет рассудок:
— Держись, Митяй! Осталось, — он вскинул руку над водой, — Осталась минута.
Савкин печально, уже мудро и отрешенно, улыбался. Крови на лице не было — смыло водой.
— А тебе действительно не страшно? — спросил он Капустина.
— Да страшновато немного, а что делать?
А сам подумал: «Неужто смерть?»
И ужаснулся вдруг своему хладнокровию. Нет, и он не был железным, чего говорить. Мгновениями такой накатывал страх, куда с добром. Но были как бы вспышки. Многолетний опыт работы в сложных условиях подсказывал другое: только работа может привести к успеху. В данном случае — спасти. Впрочем, действовал он в эти минуты, пожалуй что, уже безотчетно. Напряженно работал руками и ногами, довольно легко еще держась на поверхности. Рядом небольшими кругами плавал Савкин, но все время как-то смешно поворачивался в воде, чтобы не терять из виду Капустина, будто они в море купались и тот мог далеко уплыть.
А Капустин почему-то вдруг всем телом ощутил воду. Словно только что в нее попал. Какими-то короткими, с легким ознобом толчками. Точно кто напоминал ему: «Не забывайся. Ты в воде. Не теряй голову. Бывает и хуже».
— А хорошо плавать, правда, Митяй! Как в бассейне, — бодро сказал Капустин, стараясь заглушить в себе пугающий, идущий уже не от него, наладчика Капустина, а от кого-то чужого, в нем поселившегося, отбирающий силы голос.
— Угу, — сказал Савкин, — хорошо, да не очень…
Он все более сужал круги, постепенно сближаясь с Капустиным, будто его притягивало к нему магнитом. Видимо, Савкин устал или заметил какую-то неожиданную перемену в товарище и испугался. Лицо его постепенно обретало тупое выражение, взгляд стал лихорадочно цепким, близоруким, косящим.
— Стой, дурила, потонем! — поняв, в чем дело, выкрикнул Капустин, пытаясь оттолкнуть руки Савкина. Но не смог. Тот схватил его мертвой хваткой, прижался к нему отвердевшим, словно камень, телом и успокоенно застыл.
Капустин на пределе сил работал руками и ногами, задрал вверх лицо и дышал из последних, быстро убывающих сил.
— Я не берег! Я соломинка, дурила! Ха-ха! Пусти!
Но Савкин вцепился крепко, и они стали медленно погружаться. В глубине, подсвеченной лампой, они в упор смотрели друг на друга, каждый в другом ища надежду на спасение. Лицо Савкина в темно-розовой воде казалось Капустину лицом утопленника. Он резким, отчаянным рывком попытался освободиться от цепких объятий товарища. Тщетно.
«Силен парень», — с удивлением и неожиданным одобрением подумал он, понимая, что надо сделать что-то очень необычное, чтобы клещи разжались.
И тогда он крепко схватил голову Савкина, притянул к себе и стал крепко, со всей оставшейся силой выдувать ему в ноздри остатки своего воздуха. Савкин от неожиданности разжал руки, и они всплыли.
— Саша, Саша, жить, я же молодой, жить мне, жить! — отфыркиваясь, говорил Савкин. — Но теперь мне не страшно, Саша. Уже все прошло…
— Ага, — хрипло дыша, сказал Капустин. — Береги силы. Молчи!
Теперь, когда пустого пространства оставалось совсем мало, а вода поднималась еще быстрее, наладчиков поджало под крышку реактора. Они были совсем рядом, иногда задевали друг друга плечами. Но Капустин больше не опасался, что Савкин вцепится в него. Они были странно спокойны теперь и не испытывали страха. Было только чуть жаль себя. И хотелось воздуху, глоток воздуху. Только один глоток — и будь что будет.
У Капустина начались галлюцинации. Очень быстро, как-то торопливо даже, стали проплывать перед глазами картины прошлой жизни. Дорогое лицо матери, любящие ее глаза. И нежные, из последнего письма, слова: «Я все время думаю о тебе, сынок». Потом встреча с Мариной. Их свадьба, их счастье, их дети — Олежек и Светка, смеющиеся, веселые, они купаются, загорают на песке, он гладит их нагретые солнцем головенки.
«Хорошо бы вот так до конца — и помирать не страшно», — подумал он. И тут пришла злость. Яростная, придавшая сил, злость на тех, кто допустил такое, кто топит их, как котят в канаве. Ему захотелось кричать громко, изо всех сил, чтобы все, все, и детишки его услышали, и Марина, и мама… Но не было в груди воздуха, только хрипело и клокотало в горле, и он говорил, почти теряя сознание:
— Держись, Митяй. Еще минуту. Ну подержись, прошу тебя…
А наверху Милон Варыгин посмотрел на часы: шла последняя минута.
Время мчится, —
повторил он строчку стихов, —
Раз, два, три!
Пронеслись десятилетья.
Две дочурки, мать, жена,
Стройка, пятая по счету,
Тишина…
Хорошо, Милон! Неужто получилось?
Сердце поэта восторженно билось в груди. Он чувствовал всей душой — удача! Вот только концовку найти.
— Время! — сказал он себе, уже не только как крановщику, но и как поэту, и сдвинул рычаг управления на «вира».
Включились электродвигатели. Крышка реактора пошла вверх.
Это случилось в тот миг, когда Капустин и Савкин в полубессознательном состоянии кружили на одном месте, жадно хватая ртом воздух из небольшого объемчика под самым куполом полусферы верхнего блока. И вдруг что-то громыхнуло — и пошел воздух, свежий, сладкий воздух. А крышка поднималась все выше, и теперь можно было ухватиться за край атомной кастрюли.
Они выбрались наверх. Стояли не в силах надышаться. Мокрый лавсан сморщился и прилип к телу.
— Елки-моталки! — засмеялся Капустин, проводя руками по одежде сверху вниз и отжимая воду. — Всё, что было, как бы не считается, правда, Митяй?
Он обратился к товарищу ласково, с нежностью глядя на него.