Всего полчаса непривычной работы, а усталость уже перешла в плечи и спину, стала болеть голова, по лицу потекли струйки пота.
«Какую гигантскую работу проделывает малыш!» — поразился Прокопов, а самому было уже стыдно от своей усталости. Он не хотел сознаваться в этом, но Мария Федоровна заметила и сказала:
— Передохни немного, Ваня. Ты даже побледнел.
Прокопов виновато улыбнулся. Пальцы онемели. Их сводило судорогой.
«Да что же это за сила у младенца! — подумал он. — Да они же рождаются богатырями! Или это только начальный мощный импульс жизни? А потом угасает… И человек остается один на один со всем бушующим и безжалостным миром?»
— Да… — сказал Прокопов задумчиво. — Если бы человечество выкармливало своих детей таким вот способом…
— То что? — спросила Мария Федоровна.
— Не было бы нас с тобой… Вообще бы никого не было…
Ребенок заплакал. Голосок был жалобный, слабый.
Мария Федоровна и Прокопов подошли к кроватке. Мать — с умилением и любовью на лице, протягивая к ребенку руки, отец — с чувством сострадания и страха. Ему казалось, что цвет кожи у сынишки нездоровый, что голосок слишком слабый, нетребовательный…
— Ничего, ничего, мой ласковый! — хлопотала мать. И вдруг спохватилась: — Быстро! Что же ты стоишь?! Готовь молоко! — озабоченно прикрикнула она на Прокопова.
Прокопов спохватился, стал фильтровать молоко через ионообменную бумагу. Руки ныли. Мышцы рук и спины там и тут подергивало судорогой.
«Да что же это такое?! — взъярился на свои мышцы Прокопов. — Надо срочно купить эспандер, тренировать кисти».
Он считал себя сильным, здоровым мужиком и не предполагал, что сорокаминутная работа по сцеживанию молока из груди жены потребует столько сил.
Наконец все готово. Бутылка наполнилась. Прокопов надел соску и подал бутылку с молоком жене.
Ребенок сосал активно. Слезы вздрагивали маленькими бриллиантами на щечках. Глаза случайно сошлись в правильном положении, и получилось, будто он смотрел теперь своими синими глазами на отца неподвижно, по мигая. Слышен был звонкий, мелодичный звук молочного ручейка в его горлышке.
Прокопов не выдержал взгляда ребенка, который как бы вопрошал: «Почему я не сосу молоко из маминой груди? Почему я такой слабый? А?.. И кожа моя с синевой, и плачу я негромко и нетребовательно? Почему, папа?»
Затем глаза Сережи разбежались, потом снова случайно сошлись в правильном положении и устремили неподвижный свой взгляд на мать. Но ее, переполненную счастьем, умиленно глядящую на сына, не тревожил этот жесткий, все впитывающий взгляд младенца.
Нежное, особое тепло материнского тела передавалось сыну. Рука, держащая его головку под затылком, тоже согревала его.
Сережа насытился и медленно, толчками, как бы нехотя, опуская веки, уснул.
Мать осторожно, как драгоценный, хрупкий сосуд, пронесла ребенка к кроватке и осторожно опустила на матрас.
Прокопов стоял, разминая онемевшие пальцы, изумляясь усталости в себе, но по-прежнему был готов сцеживать молоко.
Мария Федоровна села на тахту против тумбочки, Прокопов рядом и принялся делать тяжкую и столь нужную их ребенку работу по сцеживанию молока, его фильтрованию, освобождению от радиоактивных веществ, солей урана и тория.
Кормление через каждые три часа.
Надо сцедить левую грудь. Потом небольшой отдых, фильтрование. Помощь на кухне. Потом в течение часа — правую… Затем, с тем же интервалом, — левую… И снова дела по дому, пеленки, приготовление пищи… Потом — правая грудь… Левая… И так без конца… Из часа в час. Дни, ночи, недели, месяцы. Боль, онемение в руках. Горячие ванны от судорог.
«О как рациональна Природа! Как она талантлива!» — мысленно восклицал Прокопов.
Маленький ротик ребенка, крохотные губки с мозолями сосочков с внутренней стороны… А как отлично справляются с работой, которая доводит Прокопова до изнеможения!
Нелегкая работа его длилась теперь почти без перерыва, с тяжкими недосыпаниями. Он исхудал, побледнел, оформил раньше времени очередной отпуск. Потом временно покинул службу.
Но работа, работа, работа… Молоко, молоко… Реки молока… Фильтрование… Долой радиоактивную заразу! Его Сереженька должен жить!
И боль… Она, казалось, теперь не проходила. И постоянное повторение одних и тех же операций не приносило натренированности и облегчения.
Природа словно мстила Прокопову за грубое нарушение миллионами лет отлаженной технологии вскармливания человека…
Но Прокопов победил…
И вот она его победа. Двенадцати летний Сережа. Плывет в резиновой лодке. Теплое летнее солнце сияет над его головой. Он подвижен. Радостно смеется, всем существом своим приветствуя радость Природы, ее лучшую пору — лето.
Бледненький, правда… Но отлично учится. Прекрасно рисует. А как он ловко орудует веслом!
Тоненькие, почти не загорелые руки, но как они крепки и подвижны!
Мальчик посмотрел на отца и крикнул:
— Папочка! Я к тебе!
Прокопов улыбнулся сыну, полный грустного счастья.
Лодочка причалила к берегу. Сережа ловко выбрался из нее, подошел к отцу и сел рядом.
Слабый теплый ветерок рябил синюю гладь старицы, колыхал свежую матовую зелень молодого камыша.
Прокопов обнял Сережу и прижал к себе. Тонкие, хрупкие плечики сына, их тепло волновали Прокопова. От головки сына пахло солнцем и воздухом. Лицо у мальчика было мечтательное. Ярко-синие глаза устремлены вдаль.
Солнце ласково пригревало, ветерок нежно ласкал кожу. Мир и покой на душе.
Прокопов с любовью глянул на сына. Какой он еще нежный, хрупкий…
Взволнованно подумал, что кожа на лице у него слишком тонкая, плохо загорает. Сквозь нее просвечивают голубые прожилки.
А Сережа вдруг улыбнулся и сказал:
— Правда хороший денек, папа? Вон, посмотри, за камышом, на основном русле, плывет белый пароход. И кажется, будто он по воздуху летит. Смотри, смотри!
— Вижу, вижу, сынок!
— Ах, папа! Как хорошо жить на свете! И зачем существует смерть?!
— Надо жить, Сережка! Человек рождается, чтобы жить и быть счастливым.
— Да, папочка! Я хочу жить долго, долго! Тысячу лет!
ЯДЕРНЫЙ ЗАГАР
Воздух помещений и боксов атомной электростанции, недавно еще горячий и густо насыщенный тошноватой вонью, теперь остыл и неприятно саднил дыхание еле ощутимой горечью.
Обычно редко посещаемые персоналом, длинные, пустынные коридоры грязной зоны электростанции казались теперь и вовсе покинутыми.
Атомный блок стоял, пораженный тяжелым недугом.
Неделю назад, в ночную вахту, случилась ядерная авария. Из-за ошибок операторов в управлении процессом произошло разрушение части топливных урановых кассет активной зоны атомного реактора. А попросту говоря — эксплуатационники «заварили козла».
Это означало, что тепловыделяющие элементы кассет разуплотнились и долгоживущие радиоактивные осколки и частицы разрушенной двуокиси урана разнесло из реактора с теплоносителем-водой и паром по трубопроводам, в тысячи раз повысив их радиоактивность.
На блоке стояла напряженная и гнетущая тишина, от которой с непривычки звенело в ушах.
Но звон был кажущимся. Это память то и дело как бы невзначай подсовывала в уши людям здоровый шум работающей электростанции, словно бы напоминая необычно притихшим эксплуатационникам, что пора бы и начинать…
Что ж. Пора и начинать…
Сами «заварили козла», самим и выдирать.
Люди всех служб атомного энергоблока ходили какие-то удрученные. Иные остро ощущали вину. Однако предстоящее тесное общение с радиоактивной заразой никого особенно не прельщало.
В такие вот черные дни и недели темноватые слухи расползались по отметкам (этажам) и помещениям атомной электростанции — всюду, где только были люди в белых лавсановых костюмах и чепцах. Слухи, что вот-де, мол, чуть ли не закроют блок, и мало того — не только закроют, но и обвалуют землей, и вместо АЭС один только курган и останется…
«И поделом! — в сердцах говорили некоторые. — Меньше грязи будет…» — «Да-а… Держи карман шире… Закроют тебе… Столько денег угрохали — и закроют… Не-ет…» — говорили другие.
И чем выше по этажным отметкам и ближе к блочному щиту управления АЭС, тем острее и язвительней были толки, отдающие порой откровенной досадой.
«И впрямь ведь, — говорили эти третьи, — весь трескучий бум в печати, по радио и телевидению об укрощении могучего атома в конце концов оборачивается суровой необходимостью прямого контакта с радиоактивными осколками деления, а ведь именно тут и начиналось то самое что ни на есть геройство, ибо налицо опасность, ее надо преодолеть… И при этом страдает не кто-нибудь, а живые люди. Но вот об этом пресса помалкивает… Да-а…»
Глаза у людей были то печальные, то колючие, то откровенно злые…
…Начальник цеха централизованного ремонта Иван Фомич Пробкин, человек кряжистый, небольшого роста, с головой, вросшей в плечи и слегка откинутой назад, соображал вслух, таким образом естественно и будто нехотя подсовывая информацию для размышления сидящим рядом с ним трем ремонтникам — гвардейцам старого ядерного призыва, дергавших «козлы» еще на бомбовых реакторах…
— Стало быть, драть «козла» надо, — раздумчиво говорил Пробкин, — будь он неладен!.. И смердючий же он, этот козел, а куда денешься?.. — Иван Фомич хрипло, как-то пропито рассмеялся, и его плоские, словно пришлепнутые с боков щеки с висячими, дряблыми складками заходили в тряске. Смех перешел в надсадный кашель. Он побагровел, глаза налились кровью и подвыкатили слегка из орбит. — Труха из его сыпется, из этого «козла», чтоб он сдох раньше, чем родился! — Пробкин отер пухлой, сильно морщинистой, какой-то коричневого цвета ладонью выступившие от смеха и кашля слезы. — Вот так, парни…
Слушавшие его ремонтники имели невеселый вид. Все они понимали, что Ванек «закидывает удочку», делает прощуп и одновременно готовит, подводит будто ненароком к самому худшему. А то ведь, чего доброго, и заупрямиться могут. Тут дело такое… Скажут: кто палил активную зону, тот пусть и «козла» тащит.