Воздух, словно бы уплотненный вибрирующим грохотом ревунов, ионизированный интенсивным гамма- и нейтронным излучениями, будто обрел, плоть.
Обычно незамечаемый, теперь ощущался материальной сущностью, пульсируя, щекоча и какой-то странной, непривычной едковатостью садня дыхание.
Дима прохаживался в возбуждении, размахивая мослами и отрывисто приговаривая:
— Черт Ваньку не обманет! Фомич! Дай я стебану!
Фомич зыркнул на Диму налитыми кровью, хмельными от схваченных рентгенов глазами.
— И твой черед подойдет! Погодь маленько, Дим Димыч! — хриплым голосом сказал Пробкин и возбужденно хохотнул. Тут же переключив внимание, крикнул дозику: — А ну-ка, Цариков, мигом неси нам подзорную трубу (таковая имелась у дозиметристов, чтобы можно было рассматривать высокорадиоактивные детали издалека).
Цариков побежал.
А Пробкин уже быстро и как-то нервно прохаживался взад-вперед вдоль бетонной стены. Нейтронное и рентгеновское похмелье начинало действовать. Словно уговаривая самого себя и товарищей, Фомич громко выкрикивал:
— Ясно! Японская богородица!.. Кусок кассеты, и большой! Застрял на трубопроводной решетке. Сейчас глянем!..
Огромный Федя, обычно медлительный, тоже весь как-то убыстрился, перетаптывался на месте.
Фомич вдруг вспомнил горячее золотое времечко своей ядерной молодости на бомбовых реакторах. Героическое время! Тогда дозики так вот не бегали и не бледнели, прячась за стеной. Да и ревунов таких бычачьих не было. Все делали тихо. И блочки плутониевые, распухшие в каналах, выдергивали краном. И голыми руками иной раз подправляли, оттого и струпья на руках незаживающие. И вон, все еще голое мясо видать. Без кожи… А откуда ей быть, коже-то, ежели ее нейтронами убило на всю глубину?
Фомич глянул на открытую рану на изгибе ладони правой руки. Удлиненной щелью так и поблескивает красное живое мясо, подернутое белесоватой пленкой.
«И мёрли, конечно… Мёрли… Схоронили скольких… Агромадные погосты… Ребятишки да бабы в слезах. Да-а…»
Он не стал вспоминать дальше. Усмехнулся вдруг, вспомнив спину убегающего по коридору дозика, который бежал смешно, необычно высоко вскидывая ноги и перпендикулярно ставя подошвы на пол, отчего пластикат шлепко и суховато постукивал по набетонке.
В спине убегающего дозика остро ощущалась какая-то сдерживаемая торопливость.
«Чегогэт я? — усмехнулся Пробкин, заметив частые перескоки в мыслях. — Ядерный кайф начался, что-ль?..»
Ложный тонус, вызванный облучением, все нарастал, и Фомич вдруг ощутил легкое удушье где-то прямо против сердца.
«Ага!» — подумал он и несколько раз стукнул себя кулаком в грудь против того места, где ощущал вновь странную и трудно объяснимую щемящую неудовлетворенность.
И вдруг с беспокойством вспомнил о Булове. Ох и нелегко же ему придется… Но ничего… Он, Пробкин, пока жив, не оставит в трудную минуту старого товарища.
. «Вместе, Петрович… Вместе до конца…» — с теплым чувством подумал он о директоре.
Неожиданно, как по мановению волшебной палочки, удушье отпустило.
Фомич заулыбался, но его распирало, и он без видимой причины захохотал. Ему стало весело до игривости. От смеха выступили слезы.
«Ядерный кайф, зараза…» — снова подумал Пробкин.
— Чего гыргочешь, Фомич? — в свою очередь заулыбался Вася Карасев, стоявший в стороне в ожидании своего часа.
— Загыргочешь и ты, погодь! — пообещал Фомич. И спохватился: — А ну-ка быстро вырезайте из листового свинца Диме плавки и бюстгальтер. На всякий пожарный… А вдруг на «лапше»-то кусок кассеты высокоактивной окажется… Струей не смоешь… Придется клещами тащить… — Фомич испытующе глянул на Диму.
Тот часто бил костлявым огромным кулаком правой руки по плоской левой ладони.
— Нейтрон его в хобот, Фомич! — крикнул Дима, перекрывая, казалось, уже притупившийся и даже охрипший гул ревунов.
«От такого рева мембраны не только в ушах — в самих ревунах полопаются», — усмехнулся Фомич.
— Я выдерну энту твою кассету, как гнилой зуб из пасти! не унимался Дима.
— Ну-ну!.. — сказал Фомич неопределенно. Мол, посмотрим.
А Федя и Вася Карасев уже вырезали из листового, двухмиллиметровой толщины свинца большой лоскут наподобие буквы «икс» с завязками на острых концах в виде удлинений.
Конечно, можно было подготовить выкройки заранее, но Фомич тогда еще точно не знал, кто пойдет «наперехват».
— Эт тебе, Дима, чтоб наследственный механизм не спалить и себя в сохранности до дому донести, — заботливо говорил Вася Карасев, старательно работая ножницами по металлу.
— Мне-т что! — огрызался Дима, продолжая долбать кулаком по ладони. — У меня наследственный механизм с гулькин нос, а вот те, Карась, свое сокровище поберечь бы… Ха-ха-ха! — нервно загырготал Дима.
— Ладно, ладно… — серьезно сказал Вася, вставая с свинцовой выкройкой в руках. — Давай на примерку, герой!
— Я истесняюсь! Го-го-го! Щекотно! — завизжал Дима.
Свинцовые плавки приложили, обжали податливый свинец по форме тела, которое обрело в свинце атлетическую внушительность.
— Илья Муромец! — вскрикнул Вася и с силой шлепнул Диму по свинцовому заду, оставив на свинце вмятину и взвыв. — Ну! Свинцовая твоя попа! Всю руку отбил!
— Прошу, Фомич, телесное повреждение зафиксировано! Полкуска сними с Карася! Го-го-го! — орал Дима.
— Ишо не все!.. Дай-ка я тебе пелеринку примерю! — Вася накинул Диме нагрудник, привстав на цыпочках. Обжал по форме груди. Подумав, просунул руку и обдавил свинец на кулаке сначала справа, потом слева. Получились выпуклости, похожие на женскую грудь, — Вот теперь будет самый раз! — вскрикнул Вася, и все четверо разом захохотали.
В мощный, басовитый гул ревунов и впрямь вкралась хрипотца. Мембраны не выдержали и кое-где, похоже, треснули. Бычий рев стал отдавать гнусавинкой.
Дима кокетливо прошелся перед друзьями, игриво вертя задом.
— Э-ге-ге! Осторожней! — рявкнул Фомич! — Порвешь спецовку! Чай, не на Бродвей собрался.
Вдали коридора показался смешно бегущий дозиметрист с подзорной трубой.
— А ну дай сюда! — выхватил трубу Пробкин и подошел к краю дверного проема. Настроив трубу на резкость, он высунулся за срез стены.
«Так и есть!.. — думал Фомич. — Три обломка ТВЭЛов в куске дистанционирующей решетки… Килограмма на четыре потянут…»
Оборванные куски ТВЭЛов и огрызок дистанционирующей решетки имели ржаво-коричневый цвет накипевших на них продуктов коррозии.
— Сколько от них светит вплотную? — спросил Пробкин дозиметриста.
— Восемь тысяч рентген в час… Не меньше… — ответил Цариков, многозначительно глядя на Ивана Фомича.
«Пугает… — зло подумал Фомич и тут же про себя огрызнулся: — Не испугаешь…»
Он прикинул, что Диме придется сделать при его длинных костылях три-четыре прыжка до «бонбы». Это три секунды… Столько же времени уйдет на то, чтобы зацепить клещами эту фиговину… Пять прыжков до бассейна выдержки… Итого… Самое большее, если не споткнется и не упадет… пятнадцать секунд… Те же тридцать пять — сорок рентген. Да еще свинцовый панцирь… В те далекие, бомбовые времена так не прикрывались.
Тягучая обида на какое-то мгновение охватила его, заволокла глаза мутной пеленою. Невосполнимость утраченного им в жизни вдруг ощутилась жгучей физической болью, но… Но это было только мгновение.
— А глаза?! Голова?! — вдруг спросил дозиметрист, будто читая мысли Пробкина.
Но Фомич уже не слушал его.
Много, много лет он, Пробкин, прикован к ядерному делу. Сросся с ним душой и телом. Его уж не оторвать, не испугать, не переубедить…
— Дима-а!.. Вперед! Быстро! — зычно приказал Фомич. — И чтоб не спотыкаться!.. Одна нога здесь, другая там!.. Зенки-то особенно не пяль!.. Обожгешь!
«Все слышит, старый…» — подумал дозик и в смущении отошел в сторону.
Дима наклонился, ощутив, как ребра свинцовых плавок больно надавили в паху, быстро схватил клещи, на рукояти которых были наткнуты щитки из листового свинца для защиты рук от радиационного ожога, сделал дикие глаза, рот его свело злобной судорогой.
— Ну, шкура барабанная! — исторг он из груди и ринулся вперед, длинноногий атомный рыцарь, в латах-плавках и нагруднике с рельефно выступающими бугорками свинцовых грудей, отчеканенных Васей Карасевым на собственном кулаке.
И без того короткие штанины белого лавсанового комбинезона, поджатые в паху свинцовыми плавками, натянулись еще сильнее и оголили мосластые щиколотки.
Длинные, циркулями, ноги его в черных растоптанных бутсах казались какими-то беспомощно добродушными, неуклюжими и как бы неспособными к решению той сложной и опасной задачи, которую предстояло выполнить.
Вытянутое лицо Димы, несколько посеревшее от волнения, несмотря на зловещую гримасу, казалось потерянным, теряющим целеустремленность. Но угрожающее «Нейтрон твою в корень!» то и дело слетало с искривленных и подсохших синеватых губ Димы, словно подхлестывающий удар хлыста.
Белый лавсановый чепец, очень новый по сравнению с комбинезоном и не потерявший еще своей угловатой формы, был велик ему и глубоко налез на уши, почти полностью прикрыв морщинистый, в коричневых пятнах лоб.
Черные, с сильной проседью пряди волос сильно выступали из-под чепца, особенно сзади, над воротником.
— В открытый космос идешь, Дима! — крикнул дозиметрист Цариков, и глаза его, какие-то странно открытые и налитые светлой кровью, удивленно и вместе с тем с уважением глядели на Диму, — Одумайся! Звезду ведь голыми руками хватать идешь!..
Но Дима уже не слышал его. Он шептал что-то, неслышное сквозь бычачий вой ревунов, словно прицеливался на кусок искореженного ржавого металла, нашпигованного высокорадиоактивным ядерным топливом, испускающим губительные нейтроны и столь же губительные жесткие гамма-лучи.
Цариков-то был прав. В центральном зале и впрямь в этот миг был открытый космос. Густо ионизированный излучениями и насыщенный аэрозолями воздух ощущался очень сухим, каким-то чересчур прозрачным и вместе с тем будто мерцающим и струящимся. Да и воздух ли был этот непривычный и губительный для человека ионизированный газ?