— Развезло, развезло тебя, Фомич… — промямлил Федя, подошел к нему, заграбастал старого мастера и, крепко удерживая, поставил на ноги.
А Фомич все не держался на ногах. Во хмелю он и не заметил, как вдруг подступило удушье и остановилось его старое, много потрудившееся, отравленное тяжкой работой и ядерным хлебовом сердце.
— Не стоишь, да?.. Ну счас, счас я тебя, дорогого, определю… — Федя вскинул тело старого мастера на спину. Полуторатысячная пачка банкнот выскользнула из кармана покойного и нырнула в сугроб.
Трое двинулись дальше.
Они цеплялись друг за друга. Вася и Дима падали и поднимались. Но Федя, весь извалянный в снегу и со спины похожий на огромного белого медведя, шел, твердо ступая, и осторожно нес на сильной спине своей коченеющее тело Ивана Фомича, приборматывая:
— Ничё, Фомич, ничё! Приволоку тебя на хауз. Баба щи на стол кинет, обогреет, обголубит… Ничё, Фомич, ничё…
Три фигуры все удалялись, удалялись. И, наконец, истаяли в толще метели…