Что касается земных причин, заставивших Максима предпринять такой многотрудный шаг, то здесь для начала следует согласиться с мнением современного исследователя: «Перенос митрополии, конечно, имел более серьёзные причины, чем просто очередное разорение Киева татарами» (122, 127). Далее позволим себе некоторые предположения относительно этих «серьёзных причин». Судя по всему, бегство Максима из Киева было связано с грандиозными битвами между Тохтой и Ногаем, которые развернулись в степях в 1298—1300 годах.
«К 1298 г. у Токты окончательно созрел план освобождения от власти Ногая. Хан весьма резко ответил на его очередные требования о выдаче Салджидая и Тама-Токты (беглых эмиров. — Н. Б.) и начал собирать войска, чтобы выступить против бекляри-бека. Его 300-тысячная армия двинулась к владениям Ногая... Заметив, что хан быстро усиливает свои позиции, многие сторонники бекляри-бека в 1299 году начали перебегать к Токте вместе со своими войсками» (101, 78). «В результате к концу 1299 г. Токта оказался во главе куда больших сил, чем Ногай, и сам решил перейти в наступление, воспользовавшись смутами в улусе бекляри-бека» (101, 70).
Решающая битва, в которой Ногай был разбит, взят в плен и убит, состоялась на рубеже 1299/1300 года.
Находясь в Киеве, митрополит — как, впрочем, и все киевляне — внимательно следил за развитием степной войны и принимал решения в зависимости от её перипетий. Только на этом фоне можно понять его внезапный отъезд из Киева, неведомые скитания и появление во Владимире, где правил давний вассал Тохты великий князь Андрей Городецкий. Именно Андрей с его ордынскими связями и острой потребностью в поддержке митрополита в русских делах был тем человеком, который мог спасти Максима как давнего вассала Ногая от ханской кары.
О том, что отъезд Максима из Киева был скоропалительным, свидетельствует одна деталь. «В 1295 году он (митрополит. — Н. Б.) поставил во Владимир епископа и, следовательно, не думал о собственном в него переселении» (56, 95).
Киев по своему географическому положению входил во владения Ногая. Разгром Ногая в решающей битве и его гибель вызвали торжество победителей, обычно проявлявшееся в тотальном разгроме владений побеждённого. На этой волне воины Тохты ринулись на Киев и учинили там страшный погром. Митрополит Максим — вероятный сторонник Ногая — в панике бежал из Киева. Примеру владыки последовал и весь его двор, судьба которого могла быть весьма плачевной. Предвидя возможную погоню, митрополит бежал из Киева в сторону Брянска какими-то потаёнными тропами. Однако и Брянск, где шла непрерывная резня между местными и смоленскими князьями, не дал ему надёжного пристанища. Отсюда он двинулся дальше на север, в московские земли. Там следы его на какое-то время затерялись. Вероятно, он просто выжидал, пока определится новая расстановка сил на Руси. Во всяком случае, в Великом Новгороде, куда митрополит должен был приехать для поставления нового архиепископа Феоктиста, это мероприятие пришлось отложить «дондеже уведають, где митрополит» (11, 250). А между тем новгородские купцы находились во всех крупных городах. И уж конечно, они были в Брянске и Владимире. Они должны были немедленно сообщить в Новгород о местопребывании главы Русской церкви. Однако, судя по всему, митрополит какое-то время скрывался во владениях Даниила Московского. Умение держать паузу — сильное оружие политика. И митрополит в полной мере умел пользоваться этим оружием...
Глава 12МИХАИЛ И ДАНИИЛ
Не всегда можно представить
естественные доказательства для
сверхъестественных вещей.
Составляя биографию Михаила Тверского, испытываешь непреодолимое желание хотя бы на время оставить Тверь и посмотреть, что происходило в это время в Москве. Наше историческое знание построено на том, что Москва — это альфа и омега отечественной истории. Это, конечно, не совсем так. История происходит везде, где живут люди, и Москва — лишь точка схождения множества индивидуальных человеческих историй.
И всё же позволим себе немного порассуждать о Москве. Ведь и главный герой нашей книги князь Михаил Тверской постоянно думал о Москве, завидовал ей, проклинал её, искал средства остановить её стремительный рост. Москва и Тверь как бы подгоняли друг друга в той увлекательной скачке, которая называется жизнь.
Эта построенная Андреем Боголюбским в 1156 году и незаслуженно приписанная Юрию Долгорукому, жившему тогда в Киеве, крепость имела большое будущее (19, 225). Она находилась на границе владений владимиро-суздальских и черниговских князей и потому играла важную роль в системе обороны Владимирской Руси. По этой причине владимирские великие князья долго не выделяли Москву в самостоятельный наследственный удел. Лишь после кончины Александра Невского она получила статус столицы маленького княжества. Первый московский князь Даниил — младший сын Александра Невского — до совершеннолетия воспитывался при дворе Ярослава Ярославича Тверского. Тиуны тверского князя семь лет (1264—1271) управляли Москвой. «Окончательное отделение Московского княжества от Владимирского произошло не ранее 70-х гг. XIII в. Во всяком случае, Даниил Александрович как московский князь упоминается впервые в 1283 г.» (85, 119).
Казалось, у Москвы нет никаких шансов выйти в первый ряд русских княжеств. В случае бездетной кончины Даниила Московский удел быстро растворился бы среди земель великого княжения Владимирского.
Но где-то высоко наверху судьбу Москвы решили иначе.
Историки указывают на исключительно благоприятное географическое положение Москвы, находившейся как бы в фокусе многих сухопутных и водных торговых путей (131, 397). Однако наши скудные представления о торговом движении и «транспортных потоках» в те далёкие века делают любые построения в этой области весьма шаткими.
Карамзин назвал вещи своими именами, когда сказал: «Сделалось чудо. Городок, едва известный до XIV века, возвысил главу и спас отечество» (70, 20). Действительно, как бы ни старались историки найти убедительные объяснения триумфа Москвы, в этом всё же остаётся большая доля необъяснимого, даже чудесного.
Имя и судьба
Оба основоположника — Михаил Тверской и Даниил Московский — носили имена, исполненные глубокого провиденциального смысла. Можно сказать, что уже одними своими ветхозаветными именами они возвышались над толпой тогдашних князей и внушали уважение к себе.
Имя Даниил вызывало в памяти величественную фигуру библейского пророка Даниила, который истолковал загадочные сны вавилонского царя Навуходоносора, остался невредимым во рву с голодными львами и пророчествовал о скором конце времён. За этим таинственным гигантом выстраивается целая шеренга Даниилов «второго ряда». Это и первый русский паломник в Святую землю игумен Даниил, и писатель времён Всеволода Большое Гнездо Даниил Заточник, и древний византийский подвижник Даниил Столпник, и, наконец, первый московский князь Даниил Александрович, названный в честь преподобного Даниила Столпника.
О символическом значении имени Михаил мы уже говорили выше.
Сходство имён продолжилось и сходством биографий, во всяком случае — их первых этапов. Князь Даниил Московский родился в 1261 году. Судя по данному ему имени, это произошло где-то близко от 11 декабря — дня памяти Даниила Столпника. Он был на десять лет старше Михаила Тверского. Но оба они росли без отца. Ярослав Тверской умер, так и не увидав младенца сына. Даниил лишился отца в возрасте двух-трёх лет. Вероятно, тогда же он потерял и мать — полоцкую княгиню Александру Брячиславну. В противном случае вдовствующая княгиня-мать едва ли отдала бы младшего сына на воспитание в Тверь.
Итак, заметим, что и Михаил Тверской, и Даниил Московский были, что называется, «безотцовщиной». Людям с такой судьбой — а среди них Дмитрий Донской, Иван Грозный, Пётр Великий — легче даются нетрадиционные решения и неожиданные поступки. Раннее одиночество способствует выработке характера и умению постоять за себя.
Много лет Даниил и Михаил жили бок о бок при тверском дворе. Разница в возрасте и происхождении не допускала между ними братских отношений. Кажется, это было им только во благо. Ещё римляне полагали, что «чем ближе люди по родству, тем более острое чувство вражды питают друг к другу» (130, 539). Основоположники двух главных княжеских домов Северо-Восточной Руси не были врагами. Вплоть до последних лет XIII столетия Даниил и Михаил в княжеских спорах выступали заодно против триумвирата Андрея Городецкого, Фёдора Чёрного и Константина Ростовского. Однако логика борьбы диктовала свои императивы, и отношения между кузенами стали портиться...
Московская экспансия
За порогом 33-летия — «возраста Христа» — Даниила словно подменили. Он стал дерзким и воинственным, почувствовал прилив новых сил. В нём проснулась та неукротимая энергия экспансии, которую Л. Н. Гумилёв назвал красивым словом «пассионарность». Маленькая Москва стала расти как на дрожжах, а её дотоле смиренный и осторожный князь стал действовать размашисто и уверенно...
Летописцы заметили перемену в образе Даниила и стали следить за его действиями. Однако в их кратких сообщениях можно разглядеть лишь наступательную стратегию московского князя, тогда как его тактика остаётся скрытой от потомков. Что же касается стратегии, то она сводилась к одной простой, но принципиально важной для Москвы установке. Даниил поставил своей главной задачей овладение всем течением Москвы-реки от истоков до устья. Оба эти района — истоки Москвы-реки вблизи Можайска и её устье возле Коломны — имели огромное стратегическое значение. В треугольнике Можайск — Вязьма — Зубцов находились верховья Днепра, Вазузы, Угры и Москвы-реки. Иначе говоря, это было распутье, от которого дороги шли на запад, юг, север и восток. Что касается Коломны, то она открывала (или закрывала) для москвичей и шедших через Москву транзитных грузов выход к Оке.