Всё же старец не зря советовал подождать годик. Ровно через год девица вышла замуж за майора и, обрезав косы, выкрасила волосы в модный красно-фиолетовый цвет. А Митёк ещё долго благодарил Бога, избавившего его от этой капризной модницы, морщившей нос при слове «навоз». Сам же он был крестьянского корня и охотно помогал матери обихаживать корову и возделывать их огромный, в полгекгара, огород. А потом матери не стало. Умерла Мария, как и жила, в трудах. Окучивала картошку на огороде, а потом перекрестилась, осев на грядку, и скончалась с тяпкой в руках.
Митя долго горевал после смерти матери. Она единственная во всём мире любила своего непутёвого сына и тайком от отца совала ему в карман то денежку, а то купленный опять же тайком апельсин. Теперь ничто не привязывало Дмитрия к родительскому дому, и он уехал на заработки в Москву.
В Москве Дмитрий прожил два года. Наш городок бедствовал в ту пору от экономической разрухи. Многие уезжали на заработки в столицу, чтобы в итоге понять: Москва бьёт с носка. То есть провинциалов охотно брали на стройку, обещая заплатить через пару месяцев ну буквально чемодан долларов. Потом строителям говорили, что заказчик готов заплатить эти немереные доллары, но лишь по завершении определённого объёма работ, и надо отработать ещё два-три месяца. А финал лохотрона был известным: как только люди начинали возмущаться, требуя заплатить за работу, их избивали так страшно, что они рады были вернуться домой пускай без денег, но зато живыми.
Эта криминальная изнанка жизни была знакома Митяю, и в Москве он старался сплотить земляков для отпора «лохотронщикам». А ещё он сколотил крепкую бригаду строителей, научился находить выгодные заказы и был настолько бесстрашен в драках, что не заплатить его бригаде было бы себе дороже.
Теперь искатели счастья возвращались из Москвы с победой и важно расхаживали по улице, поскрипывая новенькими куртками из кожи дивного зверя — дерматина. А Митя через два года купил себе квартиру у нас в городке и вернулся домой. Славный город Москва, и многое Дмитрию там понравилось, а только тосковала его душа без этой бедной провинциальной родины, где по весне всё тонет в купах сирени, а на рассвете гулко плещется рыба в реке.
Верный заветам былого строительного братства, он иногда всё же ездил в Москву, чтобы выручить тех бедолаг, которых опять обманули, не заплатив за работу. В общем, повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить. В последний раз он вернулся из Москвы с пробитой головой и на костылях, а потом бесследно исчез — как в воду канул. Полгода о Мите не было никаких известий и ходили неясные слухи, что он умирает где-то в реанимации или вроде бы уже умер. А через семь месяцев, живой и весёлый, он приехал в Оптину, чтобы рассказать старцу Илию о медсестре Татьяне, которая выхаживала его в реанимации да и влюбилась в него.
— Батюшка, она мне морковку трёт, как маленькому, и витамины пихает, — рассказывал он старцу. — Как с младенцем нянчится, смех! А ещё в жёны ко мне набивается.
— Вот-вот, — сказал старец, — это твоя настоящая жена. Женись на ней!
Женился Дмитрий, по его словам, как под наркозом. Переволновался так, что явился в церковь венчаться при полном параде и даже с галстуком-бабочкой, но при этом в домашних тапках, и пришлось его срочно переобувать. В семейной жизни он ничего не понимал и спрашивал меня осторожно:
— Тёть Нин, как тебе моя Танька?
— Ничего вроде.
Признаться, я не сразу разглядела эту застенчивую тихую медсестру. Настоящая красота, как утверждают поляки, это то, что прекрасно «на третий пригляд» и не бьёт по глазам, как яркий макияж. А застенчивая Таня была красива той особенной русской красотой, которую и разглядишь-то не сразу. С виду серая уточка, а присмотришься — и ахнешь: сероглазая красавица с точёными чертами лица, и вся будто светится изнутри. В общем, после свадьбы Митяй вдруг уставился на себя в зеркало и, ужасаясь своей неказистости, сказал сочувственно жене, что любовь зла, полюбишь и козла.
Он ёрничал, стесняясь своей любви. Слишком непривычной была та новая жизнь, когда перед работой ему подавали горячий завтрак и свежую рубашку, а потом жена крестила его перед уходом и долго смотрела вслед. Куда привычней было другое: он — Митяй-лентяй, «аспид» и позор семьи. Но жена-красавица видела в нём то, чего не видели другие, и уговаривала мужа:
— Митенька, отдохни. Нельзя так много работать!
Работал он, действительно, много. Он не привёз из Москвы чемодана обновок и перстня с печаткой, как это делали местные парни. Он привёз главное — мастерство. Освоил в столице евроремонт, увлёкся дизайном и работал теперь на отделке квартир. Брал он за труды дешевле других, работал быстро и качественно. Так что заказов было хоть отбавляй.
Молодым очень хотелось ребёнка, но врач сказал Дмитрию, что из-за перенесённой в детстве болезни иметь детей ему не дано. Они тогда долго ездили по детдомам и приютам, надеясь усыновить ребёнка. Но у детей-сирот имелись чисто бумажные родители, бросившие их, спившиеся или угодившие в тюрьму. Усыновить таких детей по закону нельзя. Но они продолжали поиски и молили Господа даровать им дитя.
А потом был такой случай. Приехали в Оптину москвичи на своём минивэне, а после службы захотели съездить в Клыково, в тамошний монастырь. Они позвали Дмитрия с собой, чтобы показал им дорогу. А на полпути он закричал вдруг шоферу:
— Останови машину!
Дмитрий выскочил из машины и побежал что есть мочи в ту лесную чащобу, где двое пьяненьких женщин пытались повесить на суку годовалого младенца, а тот отчаянно боролся за жизнь, цепляясь за дерево. Митя вынул ребёнка из петли, а паломники бросились ловить убегавших женщин. Но страх за жизнь младенца был так велик, что, оставив погоню, они срочно повезли малыша в больницу. Как ни странно, ребёнок не пострадал. А Митя так зауважал своего смелого сына, с отвагой боровшегося за жизнь, что при крещении дал ему имя Андрей, по-гречески это «мужественный». По словам Тани, её Митенька оказался заполошным папашей — сам купал малыша, сам вставал к нему ночью и ревновал при этом к жене.
Виделись мы с Митей теперь редко. У Татьяны был свой духовный отец, старенький батюшка, служивший в сельском храме. Здесь он крестил Татьяну во младенчестве, потом венчал её с Дмитрием, а позже они принесли сюда крестить своего сына Андрея. Душа уж прикипела к этому храму, и обычно они ходили сюда.
Правда, Митя усиленно зазывал меня в гости, а потом ему стало не до гостей. Умирал от рака его отец Фёдор Иванович, и умирал мучительно тяжело. Рак был запущенный, неизлечимый, и Татьяна с Митей перевезли старика из больницы к себе. Что такое, когда в доме умирают от рака родные, — я знаю не понаслышке. После смерти Фёдора Ивановича я рассказала Мите, как умирал от рака мой муж, и мне понятно, как тяжело им пришлось.
— Трудно было, конечно, — ответил он, — а хорошо. Мы ведь с отцом, как волки, ненавидели друг друга. А тут сидим, обнявшись, и вспоминается лишь хорошее. Как меня батя в первый раз на коня посадил и как учил прививать саженцы. Перед смертью он мне руку поцеловал, а я ревмя реву и всё целую его.
За несколько дней до смерти Фёдора Ивановича произошло неожиданное. Простудился сынишка и неделю так тяжело болел, что перепуганный Митя привёз знакомого батюшку, чтобы причастить малыша на дому. Фёдор Иванович говорить уже не мог и тихо отходил, исхудав до прозрачности. Но тут он зашевелил руками, подавая знаки и призывая батюшку к себе. Отказать умирающему в причастии священник не мог, а потом на отпевании говорил о поколении наших отцов, переживших войну, голод, аресты и времена лютого безбожия. Трудно они жили, но по-своему жертвенно. И не нам их судить, подменяя Божий Суд.
Года три, наверно, мы не виделись с Митей, а потом встретились на автовокзале. У Дмитрия были рюкзак и две тяжёлые сумки с банками краски и какими-то инструментами. Мы разговорились.
— Как сынок? — спрашиваю.
— Весь в меня — хулиган! — рассмеялся Митя.
— Далеко ли собрался?
— Да вот Танюшка моя испугалась счастья, — опять засмеялся он.
— Не поняла. Это как?
— А так. Просыпается она утром и говорит: «Митенька, мы с тобой такие счастливые, что даже страшно от счастья. Дом полная чаша, сыночек ласковый. И как же нам Бога благодарить? Поезжай туда, где бедно и трудно, и поработай бесплатно во славу Христа». А батюшка Илий выслушал Танюшку и велел мне ехать к иеромонаху Никону ремонтировать храм. Там, говорит, и бедно, и трудно, а денег на ремонт и подавно нет. Вот прикупил кое-что для ремонта.
Автобуса долго не было, а Митя всё улыбался, порываясь рассказать про свою Танюшку. Но нужных слов не находилось, и он тихонько запел: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» Он пел эту старинную песню, чтобы рассказать о себе: «У меня жена раскрасавица, ждёт меня она, ждёт-печалится». В наших краях люди и доныне деликатны в разговорах о любви. Здесь не хвастают: «Жена меня любит», а скажут точнее: «Она меня ждёт».
Вот такая история приключилась с Митей. Ждут его дома жена с ласковым сыном и будут ждать, он знает, всегда. Тут действительно бывает страшно от счастья, потому что непривычно оно.
Подошёл автобус, и Митя уехал на тот дальний приход, где зимой у иеромонаха Никона всего три прихожанки из деревенских старух. Одна поёт на клиросе, другая алтарничает, а третья ничего не умеет и только молится. Зато летом тут многолюдно.
Места здесь красивые, дачные, и несколько московских семей уже планируют переселиться сюда.
«МОЕЙ СМЕРТИ ЖЕЛАЕТЕ?!»
Тяжёлой физической работы сначала было так много, что у первых насельников и трудников монастыря в те годы частенько побаливали спины. Я не исключение. С одним уточнением — у меня полетел диск позвоночника. Именно такой диагноз поставил мне московский врач, велев немедленно ложиться в больницу.
— А надолго, — спрашиваю, — в больницу?
— На полгода, думаю, — ответил врач. — Случай у вас, простите, тяжёлый, и операции, видимо, не избежать.