Для православных убийство ребёнка во чреве — это смертный грех. У моих верующих прабабушек было по десять и более детей. А потом наступила эра безбожия, залившая землю кровью нерождённых младенцев. И когда после крещения я познакомилась с многодетными православными семьями, то дивилась им не меньше старушек-француженок. Я была тогда почти иностранкой в этом неведомом мне мире христианской жизни. И всё-таки вот первые впечатления о детях из православной семьи.
Отличительной чертой моего поколения было то жертвенное отношение к детям, когда, отказывая себе во многом, всё лучшее отдавали детям. Мы научились этому от наших родителей. В годы послевоенного голода моя мама ела кожуру от картошки в мундире, оставляя картофель детям. А мама моей однокурсницы, вдова с нищей зарплатой, всю жизнь питалась постным борщом, чтобы скопить на кооператив для дочки. Дух жертвенности передавался из поколения в поколение, но без веры в Бога извращался и мельчал. И если некогда мамы спасали нас от голода, то наши дети уже не знали ни голода, ни Бога, и жертвенность приобрела теперь такой вид.
Однокурсница нервно пересчитывает копейки, покупая для сына на рынке двести грамм первой дорогой клубники. «Кушай, сынок, — говорит она дома. — Тебе витамины нужны». А сынку девять лет, круглый отличник, но оставить для мамы хоть ягодку — совести нет. «С тех пор как родился ребёнок, — вздыхает моя однокурсница, — я вкус фруктов забыла».
Так вот, о фруктах. Однажды после литургии меня пригласила на обед молодая православная семья, где было двое детей. Через горкомовский буфет я достала дефицит — два апельсина. Апельсины в те годы были редкостью, их ели в основном «слуги народа», так что это был хороший подарок. За обедом я выложила апельсины перед детьми: «Вам». Но апельсинами, к моему возмущению, стали лакомиться родители. Правда, съели по дольке и угостили детей.
Когда же к чаю подали торт, то моим ещё советским моральным принципам был нанесён второй ощутимый удар. Принцип же был такой: дети — наше светлое будущее. А у неверующих своя вера: во имя светлого будущего всё лучшее детям — им первые ягоды и первый кусок торта, а остатки с их барского стола обслуге — отцу, матери и больным старикам. Повседневный уклад жизни далеко не нейтрален — это лучший способ сотворить себе кумира и «генералиссимуса» в своей семье. И кого потом винить, если наглеют деточки и не уважают «обслугу» — родителей, стариков, учителей? Словом, в семье моих новых знакомых придерживались того старинного этикета, когда первый и лучший кусок торта сначала с любовью подавали отцу, потом маме — и в последнюю очередь — детям. Кстати, иного порядка дети бы не поняли.
Но расскажу о детях. Трёхлетняя Анечка с братиком Алёшей причащались в тот день и слушали службу с таким вниманием, что, казалось, забывали дышать. Детей-причастников в храме было много, стояли они тихо. Но один малыш, как муха, зудел: «Хочу чаю! Хочу супа! Ку-ушать хочу!» Утихомирить малыша смогла только Анечка, сказав ему строго: «Хочешь быть христианином — терпи». А потом повела его за руку причащаться, воздыхая в подражание маме: «Ох, горе моё! И как вас растить?»
И ещё немного об Анечке. В конце обеда прибежала соседка и сказала, заплакав: «Иван опять пропал. Не поможете, а?» У Ивана после контузии, объяснили мне, случались такие приступы беспамятства, что, выйдя из дома, он мог заблудиться. Отправляясь на его поиски, родители сказали девочке: «Анечка, помолись. Дядя Ваня пропал». Анечка, перекрестившись, прошептала что-то и стала играть с куклой, напевая: «Не пропал, не пропал, в нашем садике упал». Отец тут же вышел в сад и нашёл там упавшего Ивана. Что это — детская прозорливость? Но стоило мне заговорить об этом, как отец, возмущаясь, запротестовал: «Какая прозорливость? Они же младенцы. Разве можно им доверять? Хотя, конечно, бывают случаи, когда молитву младенца слышит Господь».
Вот какой случай был с маленьким Алёшей. Его крестили в три с половиной годика. Алёша был в таком восторге от мысли — у него теперь есть Ангел-хранитель, что изводил вопросами мать:
— Мама, а с Ангелом можно разговаривать?
— Можно.
— Мама, а с Ангелом можно поиграть?
— Не знаю.
— Мамочка, а где сейчас мой Ангел-дружочек? Ну пожалуйста, покажи!
Мать в это время вынимала пирог из духовки и, ожёгшись о противень, сказала в сердцах:
— Вот пристал: «покажи, покажи». Проси у Господа. Он всё может. А я что могу тебе показать?
Алёша молча постоял перед иконами и убежал играть в сад. К обеду он вернулся с новостью:
— А ко мне дядя с крыльями приходил.
— Какой дядя с крыльями? — опешил отец.
— Хороший. Мы так весело играли и разговаривали.
— О чём?
— Дядя, — говорю, — ты такой высокий, выше крыши. Достань мне, пожалуйста, яблочко с яблони, а то папа не может достать. Он достал. Вот!
И Алёша положил на стол большое румяное яблоко, хорошо знакомое всем. Яблок в саду давно уже не было. Но всю осень на вершине старой яблони, переросшей дом, красовалось это румяное яблоко, и Алёша просил достать его.
Папа лазил с лестницей — не достал. Мама сбивала палкой — не сбила. А пришёл хороший дядя с крыльями и дал яблоко малышу.
У детей всё просто. По чистоте сердца они, возможно, и Ангелов видят, а душа ещё не искалечена злом. В дневнике иеромонаха Василия (Рослякова), убиенного на Пасху 1993 года, есть такие слова о разрушительной силе зла: «Действия лукавого направлены на разрушение Божественного строя, порядка жизни, то есть на разрушение красоты и премудрости. Потому что Божественный строй (иерархия во всём, послушание по любви) — это и есть премудрость и красота, совершенство и полнота».
К сожалению, дети неверующего «раскованного» поколения — это деревья, растущие корнями вверх и не ведающие той Божественной иерархии, когда превыше земли — небо, а превыше земного — Бог. У них уже в крови — так воспитали — что превыше всего самолюбивое, обидчивое, кричащее «Я!»
Прошлого не вернёшь, но больно за ближних. Сколько жертв было принесено ради детей, и всё для того, чтобы сын-студент кричал на мать-пенсионерку: «Не смей одевать меня в эти плебейские дешёвые вещи! Если ты нищая, то зачем родила?» А сын известного правозащитника, боровшегося всю жизнь за права человека, но против Бога, разговаривает с больным отцом так: «Захлопни пепельницу, козёл!» Однажды спьяну он избил отца, а тот плакал, как младенец: «За что? Я купил ему квартиру, машину. Я всем жертвовал ради него!»
И ещё раз о жертвенной вере неверующих или о заповеди «не сотвори себе кумира». По законам царской империи потомственным купцам в третьем поколении жаловали личное дворянство. Но случалось такое крайне редко, и вот почему. Если первое поколение отважно пересекало моря и без устали трудилось для блага детей, то следующее поколение проматывало капиталы отцов в безумных кутежах, вырождалось, спивалось, стрелялось.
После крещения я по наивности даже думала, что Господь дал заповедь «не сотвори себе кумира» именно из сострадания к детям. Господь ведь жалеет наших деточек, а кумиры нежизнеспособны.
Напекла я в понедельник гору ватрушек. И только успела вздохнуть «Куда столько?», как пришла ко мне в гости многодетная семья. Семеро детишек, к моему удовольствию, живо смели гору, а родители к ватрушкам даже не притронулись.
— Вы хоть попробуйте, — уговаривала я их.
— Да не голодные мы. Что-то не хочется.
— Хочется, хочется! — закричали дети. — Папа с мамой понедельничают, потому что Васька курит!
— Да пусть себе курит, — сказал отец. — Ему же батюшка разрешил.
— Ой, не курю! — заплакал Васька. — Мам, хоть ты не понедельничай, а?
— Велика честь ради тебя понедельничать, — ответила мама, но ватрушку при этом не взяла.
Родители явно понедельничали, то есть держали по понедельникам сугубый пост. А чтобы стало понятно, почему так, надо рассказать всё по порядку. Однажды папа обнаружил, что от его любимого сына Василия пахнет уже не молоком, а табаком. Вася честно признался:
— Папа, я попробовал. У нас в классе даже девочки курят, а некоторые ведут, кх-м, совместную жизнь. Да меня уже задразнили! Я же белая ворона, пойми. Можно я буду курить понарошку, чтобы только отвязались, и всё?
Духовный отец шестиклассника Васи выслушал рассказ про «белую ворону» и принял неожиданное решение:
— Хорошо, Василий, кури, но с одним условием — за каждую сигарету тридцать земных поклонов. Идёт?
Вася быстро перемножил количество сигарет в пачке на тридцать и возмущённо запротестовал:
— Это шестьсот поклонов за вонючую пачку? Не согласен курить, и всё!
— Но тебе же хочется приспособиться и быть «крутым»?
— А правда, батюшка, мне всего хочется — и святым быть, и очень «крутым».
Возраст такой — всего хочется. И вдруг я вспомнила, как год назад Василий разговаривал с сестрёнкой. Они сидели в сумерках на берегу реки, и я нечаянно услышала их разговор.
— Говорят, гонения будут, — сказал Василий, — и придётся нам умирать за Христа.
— Я крови боюсь, — прошептала сестрёнка.
— Ничего, Господь нам поможет. Мы ж не Иуды, чтобы предать.
Вот и настала для юного христианина та пора незримых гонений, когда подступает к душе скверна ада и старается поглотить. В одиночку тут не выстоять, и бьются за детей в духовной брани родители, понедельничая ради них. Пост в понедельник, обязательный для монахов, посвящён по традиции Небесным бесплотным Силам, Архангелам и Ангелам, хранящим нас. Трудно сегодня детям в мире соблазнов, и многие православные родители понедельничают ради них.
Пост ради спасения ближних — древний православный обычай. В своём дневнике за 1988 год я наткнулась на такую запись о Великой Отечественной войне: «Пост — боевое оружие христиан. Когда архимандрита Кирилла (Павлова) спросили, как объяснить то чудо, что он прошёл войну невредимым, старец ответил, что его хранила молитва матери, которая все военные годы держала за него сухой пост по понедельникам, средам и пятницам».