Про сухой пост я тогда услышала впервые и, решив поделиться новостью, позвонила художнице Елене Евдокимовой.
— Да, — ответила Лена, — моя бабушка так четверых детей спасла. Дочка-медсестра ушла на фронт и трое сыновей, а бабушка всю войну по понедельникам, средам и пятницам держала сухой пост, не принимая даже капли воды. Все четверо вернулись с войны невредимыми, а бабушка продолжала поститься.
— Мама, — говорили ей дети, — мы же живыми вернулись. Зачем ты постишься по понедельникам теперь?
— Из благодарности Господу, — ответила бабушка. — Покажите мне такую семью, где бы четверо ушли на фронт и все живыми вернулись? Нет, буду поститься до самой смерти, чтобы Господа возблагодарить.
Так и постилась бабушка до самой смерти.
Многодетные семьи для меня по-прежнему загадка. Увидишь, бывало, в прихожей пять пар домашних детских тапочек, пять пар школьной обуви, уйму курток, шарфиков, шапок, и вырвется вопрос: «Тяжело, поди?» Наверняка тяжело.
Просто роптать у православных не принято, ибо ропотников не любит Господь. Но и без слов все понятно, когда видишь дремлющую на ходу мать.
Однако так бывало с первыми детьми, а потом начиналось неожиданное. Помню, мои знакомые Геннадий и Людмила принесли в храм причащаться пятого ребёнка — новорожденную дочку. А я вдруг спросила:
— Ох, и трудно, поди, с пятерыми?
— Наоборот, рай! — воскликнули они разом, и такими счастливыми я никогда их не видела.
— Мы же тупые-тупые были, пока дочка не родилась, — сказала Людмила. — С первыми детьми уставали сильно, а сейчас как на крыльях летаем, и до чего же нам хорошо. Нет, пятый ребёнок — это чудо Божие!
Я бы сочла этот случай уникальным, если бы другая женщина, мать пятерых детей, не сказала однажды: «Только с пятого ребёнка начинается такое сладкое-сладкое материнство, что не знаешь, как Господа благодарить. Кто этого не пережил, тот главного не знает. Слава Богу, что дал Господь пятерых!»
У других моих знакомых такое случилось лишь после рождения седьмого ребёнка, а предшествовало этому вот что. После рождения шестого ребёнка был долгий перерыв. Старшие уже успели поступить в институты, а младшие являли такую «доблесть» подросткового возраста, что отец на глазах свирепел. Окончательно его вывел из равновесия такой случай. За успешное окончание учебного года младших наградили поездкой в Москву. Там они решили попить лимонада, не подозревая, что джин-тоник, который в изобилии поглощали москвичи, совсем не та газировка. Короче, налимонадились так!.. После этого случая отец, как заведённый, месяцами произносил одну и ту же речь — остановит первого встречного и внушает: «Послушай, друг, никогда не женись. Только безумцы заводят детей!»
Антидетские монологи отца звучали уже на надрывной ноте, пока не родился седьмой ребёнок — Анастасия. Что тут стало с отцом! Пунцовый от счастья, он стоял у храма и застенчиво показывал каждому свёрток с ребёнком:
— Вы видели нашу Анастасию? Какие ручки, какие глазки!
В свёрток, конечно, заглядывали, но отца не понимали:
— Ты что, детей никогда не видел?
— Да некогда мне было их разглядывать! Те — другие, обычные. А Анастасия — чудо. Нет, вы видели, какие глазки?
Душа его была полна удивления и восторга. А может, и правда душа тут приближается к раю, ибо верен Господь в обетованиях, что чадородием спасаются.
Дети есть дети, но у православного ребёнка свои особенности. Даёшь ему конфеты, а он спрашивает: «Скоромные?» Честно говоря, по равнодушию к конфетам я никогда не интересовалась, скоромные они или нет. И вот теперь изучаю конфетные ингредиенты, чтобы не обидеть ребёнка, с верой хранящего пост.
Постятся дети легко, а Великим постом даже прибавляют в весе, потому что тут любимая детская еда — много фруктов, овощей, мёду, орехов и превкусные соки. Живём мы в деревне вперемешку — верующие с неверующими, но по-соседски и дружно живём. Как-то приходит к моей многодетной подруге баба Аня и выгружает на стол из сумки яйца, миску студня и бутыль молока. Манера у бабы Ани такая — ей надо сначала всех обругать. Начинает она с подруги:
— Ишь, запостилась. Гляньте, скелет! А муж не собака — костей не любит. Бросит тебя, а ведь хороший мужик.
Потом достаётся хорошему мужу:
— Отрастил бородищу и моришь детей! Вот, покушайте, детки, молочка и студня. Кабана зарезали только вчера.
— Борьку зарезали? — ахают дети, вспоминая, как блаженно похрюкивал кабанчик Борька, когда они почёсывали у него за ушком.
— Пост для монахов, — твердит баба Аня. — А я работаю как лошадь и без мяса ноги вмиг протяну.
— Баба Аня, а лошадь мяса не ест, — уточняют дети. — И слон не ест. А какой сильный!
Так и умерла баба Аня вне Церкви, правда, уверовав перед концом. Дети поминают её в своих молитвах и говорят: «Баба Аня была добрая, но очень грустная». Мы терпели бабу Аню, а дети любили её. И однажды я увидела бабу Аню глазами ребёнка — кричит надрывно по каждому поводу, потому что в душе надрыв: дома пьянки, разлад, ругань. И дёргается веко в нервном тике, и исходит криком душа. Всё это вместило сердце ребёнка и услышало тайную боль.
Любовь детей ко всему живому настолько «вне рамок», что обескураживает порой. Помню, многодетная мать-художница попросила меня забрать к себе на несколько дней её детей, чтобы она успела дописать к празднику икону для храма.
Лето было дождливое и такое комариное, что, уложив малышей спать, я включила фумигатор, чтобы комары не заели детей. Вдруг слышу — дети скорбно вздыхают.
— Что случилось?
— Умирают, — ответили дети горестно, собирая с полу на бумажку полуживое комарьё.
— Ну и что?
— Ему больно, — сказал малыш, наблюдая, как корчится от боли комарик, издавая предсмертный писк.
— А я такой кровожадный, что убиваю их, — сказал, краснея, мальчик постарше.
Что поделаешь, если я тоже кровожадная и кровососов не выношу? Ладно, включу фумигатор после отъезда детей.
А ещё вспоминается девочка Оля, твёрдо решившая стать ветеринаром. Оля с детства с успехом лечит животных, и в монастыре у неё послушание — помогать ветеринару на хоздворе. А там куры, коровы, лошади. И Олечке в Оптиной так хорошо, что, возвращаясь с каникул, она говорит в классе:
— Обязательно посетите Оптину пустынь. Там такой духовный отец-наместник, и у нас с ним полное совпадение во всём. Он любит лошадей, и я люблю. Он жалеет мерина Коську, и я жалею. Представляете, Коську предлагали отправить на живодёрню, потому что старый совсем. А отец наместник говорит: «Я тоже старый. И меня, что ль, на живодёрню?» Вот настоящий архимандрит!
Уезжая из монастыря, Оля оставляет своему духовному отцу наследство:
— Батюшка, вороне Маньке с перебитым крылом я устроила гнездо под окном вашей кельи, чтобы вам удобней было кормить. А воробушку со сломанной лапкой я наложила лангетку. Он скоро поправится. Можно, он в клетке у вас в сенцах поживёт?
Батюшка смиренно кивает, но число пациентов растёт.
Монахи и дети чем-то похожи. Во всяком случае, вспоминается такое. Молоденький иеродиакон несёт на хоздвор мышонка в стеклянной банке. Мышонок стоит на задних лапках и доверчиво смотрит на людей.
— Куда мышь несёшь? — спрашивает иеродиакона игумен.
— Да вот, батюшка, ручной мышонок. Прижился в келье, но такой доверчивый, что навстречу кошке бежит. Пропадёт за доверчивость, а жаль. Думаю отнести его на конюшню. Там зерно есть.
— Хотел я ему сказать, — признавался потом игумен, — что ж ты, глупый человек, мышь к зерну несёшь? Да вспомнил заповедь Божию «блажен, иже скоты милует». Нет, думаю, Господь создал кошку, чтобы мышей ловить, а нас — чтобы заповеди хранить.
Дети взрослеют, но для родителей они всегда дети. И когда провожали в армию первое поколение юношей, выросших при монастыре, то как же переживали родители при мысли, что вот учили сыновей любви и смирению, а в армии с её «дедовщиной» куда нужнее иное.
Первым прибыл на побывку послушник Георгий, и все обступили его:
— Как там наши служат?
— Безукоризненно.
— А как с «дедовщиной»?
— Было. Такие отморозки собрались, что с ножами и с кастетом явились ночью, чтобы нас, салабонов, проучить. Игорь первым проснулся и крикнул: «Православные, ко мне!» Похватали мы табуретки и встали кругом спиной к спине. Молимся, конечно, чтоб драки не было, но табуретки в замахе держим над головой.
— Дрались?
— Зачем? Они же поняли, что мы не дрогнем и жизнь положим за други своя. Далеко-далеко теперь нас обходят.
Так начиналась Православная дивизия, в которой покончила с «дедовщиной» стойкость воинов-христиан. Попасть в эту дивизию сейчас трудно, и родители с сыновьями едут издалека, упрашивая военкома: «Возьмите сына». А военком отказывает, вздыхая: «Берём только по месту прописки или послушников монастыря». И всё же отрадно, что рушится миф, будто юноши презирают своё Отечество и служить ему не хотят. Хотят, но не с «братками», а в воинском братстве, где на ратные подвиги ведёт Сам Господь.
Одной из самых зловещих фигур в истории был Ирод Великий, умертвивший четырнадцать тысяч младенцев, и «иродами» с тех пор называют понятно кого. Но что же сказать тогда о нашей цивилизации «иродиан», если живём в крови и ходим по крови убиенных во чреве младенцев?
А иное дитя убивали во чреве, но не добили, отказавшись потом в роддоме от «неполноценного» младенца. Судьба у таких детей известная — пожизненное заточение в специнтернате с зарешечёнными окнами, ибо при наличии различных заболеваний главный диагноз здесь — психиатрический. Правда, православные педагоги, работающие с этими детьми, утверждают, что диагноз в ряде случаев спорный — дети как дети, но с отставанием в развитии по социальным причинам.
Для такого ребёнка выход за пределы зарешечённого мира равносилен выходу в космос. Помню, как прихожане московского храма Святых страстотерпцев Бориса и Глеба в первый раз привезли в Оптину пустынь детей из специнтерната. Автобус запарковался на лужайке, где щипал травку телёнок, и дети в изумлении бросились к нему: