ыли однотипны и похожи на ту историю Ивана, когда рано умер спившийся отец, и мать стала приводить в их коммуналку каких-то временных, пьющих сожителей. Настоящей семьёй для Ивана стала стая, а потом и та номенклатурная команда, что жила, ему казалось, по законам непобедимого мужского братства: «Один за всех, все за одного».
«Ах ты, Ваня простота, купил лошадь без хвоста», — говорю я годы спустя своему уже покойному соседу. Какое братство может быть в волчьей стае? Тем не менее успех криминальной революции и передел собственности в стране обеспечила та сплочённость захватчиков, когда молодые бойцы из подворотни умирали под пулями за интересы будущих олигархов, а прорабы перестройки вроде Ивана узаконивали их незаконные сделки по захвату богатств России. Дельцы сколачивали капиталы, а только Ваня из подворотни был не из породы дельцов, и его лишь прикармливали, приглашая в рестораны и в сауны с девочками. Иван загулял и с упоением барина швырял щедрые чаевые официантам и стриптизёркам. Теперь он не только оставлял свою зарплату в ресторанах, но и повадился выгребать последние деньги из кошелька жены.
В ответ на робкие замечания крёстной, что ей нечем кормить детей, наш сосед Ваня поступал так — он писал заявление о разводе и вёл жену к судье. Тот, как водится, назначал срок для примирения, и дело кончалось ничем. Иван был доволен. Он не хотел разводиться, но ему нравилось, что жена панически боится развода и сразу потерянно сникает. Словом, наш Ваня даже гордился, что изобрёл ноу-хау — способ усмирить жену. И чем больше Иван кутил, тем величественней угрожал жене разводом, пока, наконец, не надоел судье.
— Устал я от вас, — сказал судья при виде очередного заявления Ивана и спросил жену: — Вы согласны на развод?
— Согласна, — вдруг ответила та.
И судья мгновенно оформил развод. Иван опешил. Он не ожидал такого. Неделю, притихнув, он отсиживался у матери, ожидая, что с минуты на минуту прибежит жена и, валяясь у него в ногах, будет умолять вернуться обратно. Когда же этого не произошло, мастер спорта по боксу пришёл в бешенство. Явился ночью в свой бывший дом, вышиб ногою дверь и стал смертным боем избивать жену, круша заодно мебель. Погромы продолжались два месяца, и это было страшно. Однажды на глазах у соседей боксёр едва не убил жену, швырнув её так, что она должна была упасть с балкона нашего шестнадцатого этажа. Но крёстная — мастер спорта всё же — сгруппировалась, прокрутив сальто, и успела приземлиться на балконе.
Теперь наш этаж не спал ночами. Кричали от ужаса дети крёстной, а соседи вызывали милицию. Но уже наутро по звонку сверху буяна освобождали из-под стражи, утверждая, что драки устраивает его жена-шизофреничка, наставив самой себе синяки.
От ночных погромов заболели дети. У старшей девочки в нервном тике передёргивалось лицо, а младшая стала заикаться и кричала во сне. Детей надо было спасать. И тогда архимандрит Иоанн (Крестьянкин) благословил крёстную подать в суд на буяна и, обняв её за плечи, сказал:
— Кто, как не мать, защитит своих детей? Как лев бросайся, как тигр сражайся. Но запомни — иди до конца.
И началась та издевательская судебная эпопея, когда Иван месяцами не являлся в суд. На первое судебное заседание пришла возмущённая толпа свидетелей и просидела в коридоре полдня, пока секретарша не сказала насмешливо:
— А чего вы тут расселись? Иван Александрович улетел на переговоры в Китай, а суд не вправе в его отсутствие рассматривать ваши клеветнические заявления.
В следующий раз наш Ваня улетел на переговоры в Америку или, кажется, в Зимбабве. Да не всё ли равно, где велись переговоры, если Иван никуда не улетал, а его облечённая властью команда прессовала свидетелей. Людям угрожали увольнением с работы, лишением лицензии и прочими неприятностями. А крёстной было твёрдо обещано, что она сгниёт в «дурке», превратившись в овощ, если не заберёт заявление из суда. Это были не пустые угрозы — начальству крёстной позвонили откуда-то из министерства и сообщили, что их сотрудница, инженер-экономист, страдает тяжёлым психическим заболеванием, а потому не вправе занимать должность материально ответственного лица. В итоге крёстной пришлось уволиться, и теперь она мыла полы в подъезде. Тут, признаться, я дрогнула и, усомнившись в советах старца, произносила речи о том, что не судите да не судимы будете, уговаривая крёстную забрать заявление из суда.
— Но ведь батюшка Иоанн (Крестьянкин) велел идти до конца, — возразила она. — Разве можно не слушаться старца?
Послушная у меня крёстная да и застенчивая к тому же. В итоге дело завершилось так — на состоявшееся наконец заседание суда никто из свидетелей уже не явился. Присутствовали только мы с крёстной, а суд длился всего семь минут. Маститый адвокат сразу же заявил, что Иван Александрович улетел на переговоры в Германию, но по поручению своего клиента он просит суд отправить на психиатрическую экспертизу его бывшую жену, ибо она страдает шизофренией в столь тяжёлой форме, что её клеветническим заявлениям, разумеется, нельзя доверять.
— Тогда и его пусть отправят на экспертизу, — сказала, покраснев, крёстная.
А что толку отправлять на экспертизу пьющего боксёра, если на комиссию он явится трезвый, и врачи не обнаружат присутствие алкоголя в крови?
Крёстная, на мой взгляд, была обречена. Однажды в лесу я увидела, как лося преследует волчья стая. Лось был огромный, высокий, сильный, и всё-таки стая нагнала и загрызла его. То же самое происходило в обществе в те криминальные времена, когда сплочённые команды и стаи сметали всё на своём пути, и отдельным правдолюбцам здесь было не выстоять.
По постановлению суда крёстную направили на экспертизу в ту самую психиатрическую больницу, где она лежала когда-то в юности. Под конвоем двух санитаров — опасная больная всё же — крёстную увели в отделение, и захлопнулась, заскрежетав замками, бронированная дверь. А потом четыре часа я металась под дверью, пытаясь проникнуть в отделение и поговорить с врачами. Специально для этого разговора я приготовила документы крёстной — отличные характеристики с работы и по месту жительства, дипломы за победы на чемпионатах и грамоты-благодарности за успехи в труде. Но в отделение меня не пустили, а за дверью кто-то так жутко кричал, что я ужаснулась участи крёстной. Неужели снова повторится то чудовищное преступление, когда здорового человека за взятку отправили в сумасшедший дом? И когда из отделения вышел председатель экспертной комиссии, я стала в гневе рассказывать ему про взятку.
— Я помню эту взятку — бриллиантовые серьги, — прервал меня доктор и вдруг сказал, волнуясь. — Бог есть!
А потом, уже вместе с крёстной, мы сидели на лавочке в больничном парке, и доктор рассказывал нам, как он, выпускник мединститута, стал свидетелем того преступления, когда молодой здоровой женщине за взятку поставили диагноз «шизофрения». Он пробовал протестовать и даже ходил на приём к главврачу, но его жёстко поставили на место, указав, что не ему, вчерашнему студенту, оспаривать диагноз опытных психиатров. Медсестра же посоветовала доктору-правдоискателю обратить внимание на то, что некоторые в отличие от него приезжают на работу не на трамвае, а на роскошных иномарках, купленных явно не на зарплату врача.
— Я вырос в верующей семье, — рассказывал доктор, — а с годами утратил веру при виде наглого торжествующего зла, и вдруг буквально на днях меня назначили председателем экспертной комиссии, а я главный свидетель в деле о взятке и могу разоблачить эту чудовищную ложь.
— Доктор, по-моему, вы волновались больше меня, — сказала крёстная.
— Я не то что волновался, а был ошеломлён, когда вдруг почувствовал — Бог есть, и это по Его повелению нужно распутать клубок лжи, чтобы восторжествовала правда.
Тут мы с крёстной заревели от счастья, потому что Бог есть, и надо было действительно идти до конца, чтобы ощутить Его живое присутствие.
После того, как с крёстной сняли этот тяготивший её ложный диагноз, у неё началась иная жизнь. Через два года она стала владелицей фирмы и богатой женщиной. Но об этом я расскажу чуть позже, а пока завершу рассказ об Иване.
На экспертизе в крови Ивана обнаружили наркотики, и следователи доказали, что команда Ивана причастна к наркобизнесу. С помощью высоких покровителей дело замяли, но команда тут же выбросила за борт Ваньку-лоха, «засветившего» их. Ивану, что называется, перекрыли кислород. На руководящие должности его уже нигде не брали, и мастер спорта по боксу подрабатывал теперь вышибалой в баре. Здесь он быстро спился, а потом долго и мучительно умирал в больнице от цирроза печени.
И тут крёстная удивила всех. Она поместила этого уже чужого ей человека в лучшую клинику и вместе с детьми навещала его, стараясь облегчить страдания умирающего. К сожалению, даже на пороге смерти Иван не обратился к Богу и, отвергнув причастие, хрипло кричал: «Дайте водки! Водки!» Умер он в таких адских мучениях, что одна наша соседка, всегда первой вызывавшая милицию из-за драк Ивана, не без удовлетворения сказала:
— Собаке — собачья смерть. Я одного не пойму — зачем к этому подлецу жена ходила в больницу, да ещё и приводила к нему детей?
Ответа на этот вопрос крёстная не знала и, желая как-то объяснить своё поведение, дала мне прочитать рассказ из старинного журнала, найденного в библиотеке деда.
Рассказ был вот о чём. За растрату казённых денег одного офицера-дворянина сослали на каторгу в Сибирь, лишив всех гражданских прав и состояния. Туда же, в Сибирь, переселились его жена и дочь и прозябали там в нищете. Ещё в детстве дочь офицера дала обет: когда она вырастет, то подаст прошение императору о помиловании отца. И чтобы подать это прошение, девушка в семнадцать лет пошла пешком из Сибири в Петербург. В своё время эта история была довольно известной, о ней много писали в газетах, изумляясь подвигу девушки, которая ради спасения отца идёт пешком через тайгу, среди диких зверей. Дочь каторжанина вскоре стала знаменитой. Её подвозили теперь на лошадях и привечали, а в Петербурге сразу представили императору.