Уже произнеся это, он вдруг понял, что когда-нибудь наступит такой момент, когда ему придется отвечать за свою ложь и легкомыслие. Но пока что надо было вызвать у Нади интерес к своей персоне, любым способом. Правда, способ оказался просто идиотским. Надо же такое ляпнуть! И теперь что делать? Продолжать развивать эту тему? Ужас!
– Вы тоже… болеете?
– Да… – Еще немного, и он расхохотался бы, впал бы в истерику от нелепости ситуации, от всего маразма, что его окружал, от этих чавкающих и жующих людей, звяканья вилок, от тошнотворного запаха большого количества еды. Но игра началась, и он просто обязан был теперь быть последовательным. – Но у меня ремиссия, знаете ли. Мне значительно лучше. Поэтому не хочу грустить. Жизнь, она такая короткая.
– Ну и правильно!
Она, видать, и сама не совсем поняла, что с ним такое, но уже пожалела. Он увидел в ее глазах сочувствие и даже боль. Должно быть, она вспомнила свою маму.
Господи, какой же я осел, подумал он. Вот как раз в тот момент нашествие пожирателей поминального обеда было как раз кстати – новые гости отвлекли Надю, и она бросилась встречать их, подносить тарелки.
Когда в комнату вошел, пробираясь по стеночке, чтобы не дай боже кого коснуться, мужчина в костюме и с зачесанными, словно мокрыми, волосами, весь такой прилизанный и аккуратный, Григорий машинально опрокинул в себя полную рюмку ледяной водки. А вот и женишок пожаловал!
Надя, увидев его, метнулась к нему, словно ища защиты, поддержки. Уставшая, на пределе своих душевных и физических сил, понимая, что ее квартира постепенно (неизвестно пока по чьей вине) превращается в проходной двор с бесплатной жратвой, увидев знакомое лицо, конечно же, захотела какой-то поддержки. Они о чем-то вполголоса поговорили, после чего, наконец, Семен Петрович, скупщик золота и хорошеньких молодых девушек, призвал всех присутствующих сделать паузу и выпить, наконец, за помин души Антонины.
– Друзья мои… Мы все собрались здесь для того, чтобы помянуть прекрасную и добрую женщину, Антонину…
Ну да, конечно, после такой речи в благодарность ему можно и отдаться! И Григорий выпил еще. Видел бы его Гурвич, наверняка дал бы ему затрещину!
Но самым настоящим испытанием была такая нелепая, учитывая момент, помолвка! Скупщик с острым и соленым именем Семен, противный старикан, так долго говоривший об Антонине, покойной матери Нади, и порядком утомивший всех, вдруг закончил свою речь самым унизительным, какое только можно было себе представить, объявлением, отчего в гостиной стало так тихо, что даже жужжавшие до этого мухи, влетевшие в распахнутое окно, от его слов словно замертво попадали на пол:
– …и Наденька согласилась выйти за меня замуж. Вот, собственно, это и все, что я собирался вам сообщить. А посему, если здесь находятся те, кому моя будущая жена задолжала по причине болезни ее матери, которой требовалось дорогостоящее лечение…
Григорий бросил взгляд на покрасневшую от стыда Надю, и первым его желанием было ее обнять, прижать к себе и сказать то, что разом бы изменило ее жизнь. Но понимая, что еще не время и что надо действовать по плану, лишь глубоко вздохнул.
– …то пусть они будут спокойны – все долги нами будут возвращены.
Вот после этой последней фразы за столом зашумели, зашептались. Причем одна женщина не выдержала и воскликнула:
– Нашел время и место! Так унизить девочку…
Надя же сидела прямо на стуле и казалась оглохшей. Она уже никак не реагировала. Просто сидела, уставившись в одну точку. Григорию было ее нестерпимо жаль. Ладно, еще пару часов унижений – и все закончится. Главное – не подпустить к ней, уставшей и запутавшейся, скупщика отчаявшихся сердец!
Сумка с деньгами все еще была под стулом. Улучив момент, Григорий поднялся со своего места и с сумкой прошел в спальню. Слава богу – никого! Даже здесь по углам стояли какие-то кастрюли, подносы, охапки газет, в которые заворачивали, судя по всему, горячее, пустые бутылки, грязные контейнеры из-под салатов и закусок.
Григорий, прикрыв за собой дверь, сунул сумку под кровать, поглубже, в темноту, и опустил край покрывала пониже, дотянув его до самого пола. Вот так. Теперь Надя автоматически превратилась в соучастницу.
Григорий вышел из комнаты, вернулся в гостиную, сел на свое место.
Заметил ли он присутствие странной маленькой женщины с одутловатым лицом и стеклянным взглядом по другую руку от Нади? А как ее не заметить, если она, не обращая ни на кого внимания, этакая спившаяся травести, взяв пустую тарелку, принялась накладывать себе целую гору кутьи. Изюминки, что падали мимо тарелки, она подбирала грязными маленькими пальчиками и пихала себе в рот. Скорее всего, про нее никто бы и не вспомнил, причем никогда, если бы она тогда, прямо там, в гостиной, и не умерла…
Григорий потом часто вспоминал ее, и ему было стыдно за то, что он с таким презрением отнесся к этой женщине, которую звали Наташа. Кто знает, что с ней случилось и почему она стала такой, почему спилась, почему потеряла человеческий облик. В молодости, при маме и папе, она наверняка была хороша собой, и все, кто ее знал или видел, сравнивали ее с куколкой, маленькой, с пухлыми щечками и веселыми глазами. Но кто-то же потрудился над тем, чтобы сломать ее жизнь, изуродовать. Возможно, мужчина. Или нет, точно мужчина. Григорий потом часто придумывал варианты ее жизни, судьбы и всегда, в каждом придуманном случае, виноватым считал мужчину. Будь у нее хороший муж, разве стала бы она пить? Значит, кто-то ее предал, обидел, унизил, споил.
Позже, когда квартира наводнилась врачами и полицейскими, появившимися там по ее грешную душу, когда начался настоящий ад, и Григорий, несколько раз выходивший на лестницу, чтобы покурить, – только туда, и не дальше, потому что запрещено было выпускать всех тех, кто сидел за одним столом с Наташей, – с ужасом думал о том, что отравить хотели вовсе и не Наташу. Что Наташа, глупая и жаждущая выпивки, делая обходы вокруг стола, собирала и выпивала из рюмок остатки водки и, быть может, выпила водку, находящуюся в рюмке Нади. Мысль, которая не имела под собой ничего, кроме страха. Змея-мысль. Нет, он первый появился в этом городе, никто бы не смог сделать это быстрее. Хотя… Нельзя недооценивать своих врагов.
Пока следователь опрашивал свидетелей, Григорий ждал своей очереди с волнением. Понятное дело, его спросят, что он здесь делает, кем приходится Надежде или ее покойной матери. Сочинять на ходу было опасно – он человек чужой в этом городе, мало ли, может, задержат до выяснения всех обстоятельств. Но услышал краем уха, причем от одного из полицейских, который в сердцах выругался, узнав, что большинство присутствующих – просто обычные пенсионеры, которые пришли сюда поесть, причем узнали они о поминках из объявления, вывешенного в пенсионерском клубе неизвестным лицом. Может, хитрость такая среди пенсионеров, чтобы дать им возможность поесть досыта, а может, тот, кто поместил это объявление, сделал это от сердца, потому как знал покойную. Это так и останется загадкой. Но для Григория это объявление стало просто спасением. Он сказал, что приехал в город порыбачить, познакомился с одним стариком на улице, когда спрашивал, где здесь можно снять комнату, и тот, разговорившись, предложил ему пойти вместе с ним на поминки, типа поесть на халяву. Если спросят, рассуждал Григорий, где старик, куда делся, он ответит, что тот уже пообедал и ушел. И, как ни странно, эта байка прозвучала довольно правдоподобно. Конечно, его спросили, чем он занимается в Москве, и когда Григорий показал следователю свое адвокатское удостоверение, его сразу отпустили. В принципе отпустили всех, никого не задержали. И все потому, что жертва – известная в городе алкоголичка Наташа, которая могла еще до прихода на поминки съесть или выпить какую-нибудь гадость и отравиться. Ну не тот это человек, ради которого можно было бы открывать уголовное дело об отравлении. А так – несчастный случай. Померла и померла.
Надя после этого происшествия совсем растерялась. Григорий, уже и не зная, что делать и как себя вести, решил ее как-то отвлечь. Пусть даже шокировать.
– У вас глаза очень красивые, и ресницы длинные… Так и хочется их поцеловать…
Вот что чувствовал, о том и сказал. Знал, что разозлит ее, однако и сблизит их еще больше. Уж ему-то она точно откроет вечером дверь, когда он решит вернуться…
То, что произошло с ними ночью, иначе как абсурдом не назовешь. Случись все это в другой день, Надя, конечно же, не открыла бы дверь незнакомому мужчине. Не стала бы пить с ним коньяк и слушать его сказки, и у него не получилось бы показать ей фотографии, которые сыграли не последнюю роль в этом деле. Ведь фотографии – настоящие, семейные. Они подкупали, брали за душу.
Конечно, жестоко было потом, гораздо позже, признаваться ей, что он просто взял их из ее почтового ящика, что он никогда не встречался с ее матерью. Но все равно, время шло, и Надя, несмотря на то что он постоянно ей врал, изображая такого шута-мошенника, все больше и больше привязывалась к нему.
Разговор с Надей о ее намерении выйти замуж за Семена Петровича был совсем уж трудным. И он, так глубоко проникая в эту историю, осторожно коснулся и другой, совсем уж болезненной для каждой молодой женщины темы – аборта (выдуманного прямо на ходу), предполагая, что подобные драмы случаются в жизни очень многих девушек. В случае если у Нади аборта не было, он все равно нашел бы, как выпутаться, оправдаться, сто раз бы попросил прощения, упал бы в ноги. Тема попала в точку, эта интимная сторона ее жизни подтолкнула Надю к откровенности, а уж когда он чуть ли не приказал порвать с «пауком», надавил на нее, то тут и она не выдержала и раскрылась полностью, подтвердив с горечью слова Семена о своих долгах, которые и стали причиной ее согласия на этот брак.
Фраза, вопрос, который прозвучал на самом пике эмоций: «Сколько тебе нужно денег?», привела ее и вовсе к истерике:
– Много! Очень много. И вообще, это не твое дело!