– Как сделать, чтобы наш дед не узнал, что они нас послали первым классом?
Таня вырвала из российских билетов листки с надписью «Париж-Москва», разорвала их на мелкие кусочки.
– Выброси в окно, – посоветовала бабушка.
Таня засмеялась:
– Бабуль, мы же не в поезде… Здесь окно не откроешь.
Самолет поднимался все выше над Францией – аккуратной, стройной, выбритой, чистой… Черепичные крыши превращались в размытые красные пятна.
– Спасибо тебе, – вдруг улыбнулась бабушка.
– За что? – удивилась Таня.
– За Францию… За то, что взяла меня с собой… Подумать только, Жак объездил весь мир, а я… А я первый раз добралась до заграницы…
Бабушка вздохнула. Она выглядела усталой, но такой одухотворенно-красивой, что рядом с ней меркли даже расфуфыренные стюардессы, обслуживающие салон первого класса.
– Жак, какой он морщинистый… – вздохнула бабушка. – Неужели я такая же старая?..
Таня начала успокаивать бабулю, но та накрыла ее руку своей мягкой ладонью, призывая к молчанию. Бабушка сказала так тихо, что ее голос еле пробился через рев самолетных турбин:
– Танечка… Я очень давно знаю Жака Дюваля.
Таня мучительно покраснела и призналась:
– Я в курсе… Мы подслушивали. Прятались за беседкой.
Бабушка с достоинством кивнула:
– Я видела. Это только у Жака зрение слабовато… Так вот. Мы познакомились с ним в пятьдесят седьмом году. В Москве тогда был молодежный фестиваль, полно иностранцев… Одна делегация добралась и до нас, до Южнороссийска. Французы приехали в пароходство, перенимать опыт. Мы познакомились с Жаком…
– Знаю, на пирсе! – брякнула Таня.
– Правильно. На пирсе, как и с твоим дедом, – улыбнулась бабушка. – Саня тогда ушел в рейс, твоего папу отправили в станицу, на молоко… Я скучала и опять стала ходить на пирс, смотрела на море… Жак стоял в самом конце, удил рыбу. Представляешь – темнота, канализация рядом – а он ловит! Причем на «самодур». С пирса – и на «самодур», представляешь?
Таня не удержалась, фыркнула. Вот чайник! На «самодур» и с моторки не всегда поймаешь – не то что с пирса. Впрочем, что взять с этих французов! В их Анган-ле-Бене моря нет.
Бабушка продолжила:
– В общем, я испугалась, думаю – сумасшедший! Пошла обратно. А он свою снасть свернул – и за мной. Лопочет по-французски, за руку берет… Так и шел почти до самого дома… Я боялась, говорила ему: комсомол, КГБ, контакты с иностранцем… В общем, кое-как объяснила, что к чему. Отстал. Но назавтра подкараулил, когда я утром шла в больницу…
Таня нетерпеливо ждала продолжения. Но бабушка, помолчав, сказала коротко:
– Он провел в Южнороссийске всего неделю. Нам было хорошо вместе… Жак хотел бросить все и остаться, я еле уговорила его уехать вместе с делегацией. Он уехал. Но сказал… сказал, что так этого не оставит. Обещал писать…
– И не написал? – выдохнула Таня.
– Писал, – вздохнула бабушка. – Он сейчас дал прочитать мне копии – девяносто семь писем. Писал… Я не получила ни одного. Железный занавес… И во въездной визе ему отказывали… А меня тоже за границу не пускали… Так все и кончилось.
– Но ты любила его?! – воскликнула Таня.
Вопрос остался без ответа. Стюардесса молча принесла кофе и удалилась, бросив на них любопытный взгляд.
Наконец бабушка произнесла:
– Танечка… Я же обещала тебе настоящего мужчину. И, кажется, нашла его… Ведь это я дала Пьеру твой – как вы это называете? – электронный адрес… Сначала я написала по обычной почте Жаку. Написала без всякой надежды – по тому адресу, что он мне оставил сорок лет назад. Несколько строк – я жива, замужем, у меня сын и красавица внучка…
Ее взгляд потеплел:
– Как хорошо, что Пьер не согласился отдать деда в пансион… Жак тут же мне ответил. Писал, что все помнит, помнил все эти годы, что специально не менял адреса, все ждал, когда я появлюсь…
Бабушка махнула рукой и попросила стюардессу:
– Девушка, принесите белого вина.
– A glass of white wine, please, – машинально перевела Таня.
– Ах, да… Она же по-русски не понимает… – спохватилась бабушка. – В общем, Жак очень хотел, чтобы я осталась во Франции. «Я всью жизнь учил рюсский. Хотел говорить с тобой», – процитировала она. И добавила еле слышно: – Он очень хороший человек. Надежный. Добрый. Богатый.
– А как же… а как же наш дед? – выдохнула Таня.
И тут бабушка на нее рассердилась. Рассердилась едва ли не впервые в жизни.
– Татьяна! Мы, кажется, летим домой. И я очень надеюсь, что наш дед ни о чем не узнает.
Таня облегченно вздохнула и спросила сквозь слезы:
– А как ты думаешь… если мы с Пьером поженимся… дед прилетит во Францию на свадьбу?
– Не знаю, Танечка, не знаю… – после паузы сказала бабушка. – Дед, может, и прилетит… Но я с Жаком больше встречаться не хотела бы… Все давно прошло… Слишком давно…
МИЛЛИОН НА ТРИ НЕ ДЕЛИТСЯ
Пакеты для мусора жильцы покупали одинаковые. Однако мусор у каждой квартиры был свой.
Семидесятая квартира жила кучеряво: в пакетах находились бутылки из-под «Реми Мартэн», шкурки от копченой семги и пустые пачки дорогущего «Кэмела» без фильтра.
В семьдесят первой квартире проживал интеллигентный чахлый подросток. Он самозабвенно таскался с Кантом и Шопенгауэром, демонстративно игнорируя «квадратных» ровесников. Однако в его мусоре Витя регулярно находил шприцы, ампулы, папиросную бумагу и прочие наркотические причиндалы.
Витя этому не удивлялся. Он был опытным мусорщиком и знал: скромной оболочке никогда нельзя верить.
Бабулька из сорок второй все жаловалась: дочь ей совсем не помогает, а пенсия у нее грошовая. Витя сочувственно кивал, при этом вспоминал ее мусор: вчера, к примеру, там обнаружилась корзиночка из-под ранней клубники… И еще – обертка от недешевого мыла «Сэйфгард»… И использованная банка от «Вискаса» – для кота, якобы полумертвого с голодухи…
Лишь одна квартира – сорок седьмая – жила в полном соответствии с отходами своей жизнедеятельности. Картофельная шелуха, молочные пакеты, презервативы, тщательно завернутые в газетку. Жильцов сорок седьмой Витя называл про себя «ИС» – Идеальная Семья. Муж в свеженаглаженной рубашке и строгом галстуке каждый день ровно в восемь уходил на работу. Жена бегала по рынку в поисках дешевых продуктов. Никаких машин, никаких вечеринок, никаких скандалов.
Вскоре семидесятую – «кучерявую» – квартиру ограбили: вынесли аппаратуру, золото и четыре шубы из натурального меха.
Юношу-наркомана взяли прямо во дворе. Операцию по захвату провели быстро: уже через пару минут на асфальте остался только томик Шопенгауэра.
Назавтра у лицемерной бабульки из сорок второй украли сейф с антикварным золотишком, которое она еще во время войны выменивала на хлебные пайки.
С сорок седьмой квартирой, с Идеальной Семьей, ничего плохого, разумеется, не произошло.
Однажды свежим июльским вечером Витя вышел во двор. Ему нравилось курить в прохладной летней тишине. Двор спал. У помойки крутились вездесущие кошки.
Из подъезда вышел глава Идеальной Семьи. Он выглядел странно без своей обычной отутюженной рубашки. Витя затаился в тени от дерева и без труда разглядел, как в мусорный бак полетел полиэтиленовый пакет.
При досмотре оказалось, что в пакете находятся три пустые бутылки из-под коллекционного «Божоле», обертка от белого швейцарского шоколада, а также немалое количество презервативов с ребрами и усиками. А сверху лежала отпечатанная на принтере записка: «Витя, я давно заметил, что ты интересуешься мусором».
Витя заскочил домой вымыть руки и уже через пять минут звонил в сорок седьмую квартиру. Дверь открыла Идеальная Жена. Ее непривычно накрашенные глаза сияли. Короткая юбка не скрывала восхитительно стройных ног.
– Прошу к столу, Витя.
Десять миллионов долларов – это всего-навсего пять «дипломатов». Или один холщовый мешок. Босс, правда, ворчал: «На хрена столько скопили… Не могли хотя бы по лимону вывозить…»
Но Грек предпочитал одну опасную ездку десяти менее волнительным. Он любил получать адреналин в больших дозах.
«Рэйнджровер» мягко стелился по влажному утреннему асфальту. Четверо мужчин во главе с Греком слегка расслабились: до цели оставалось не больше десяти километров. Водитель уверенно держал сто сорок. Он ехал по скоростному шоссе и совсем не ожидал, что с проселочной дороги выскочит наперерез джипу побитая жизнью зеленая «копейка».
Удар пришелся точно в бок «Рэйнджровера». Джип отнесло к осевой. «Копейку» сила удара развернула и отчего-то поставила поперек «Рэйнджу».
Из раздолбанной «копейки» вылезла дрожащая длинноногая красотка. Она схватилась за голову и безнадежно спросила:
– Теперь вы меня убьете?
Охрана, вывалившаяся из джипа, пожирала глазами ее бесконечные ноги и стоячие грудки. Грек проглотил готовые сорваться матерные слова. Он подошел ближе. Глаза девчонки горели отчаянным страстным огнем. Грек успел представить, как он вонзается в нее… и умер счастливым человеком. С охраной было покончено двумя мгновениями позже.
Девушка встала с земли и принялась отряхивать одежду. Сердито сказала двум мужчинам, только что опустившим автоматы:
– Не могли аккуратней? Вы мне чуть голову не отстрелили, Робин Гуды!
Респектабельный Люксембург засыпал. Тихо шумела река.
В ночном воздухе пахло покоем и богатством: Люксембург по праву считался городом миллионеров.
Трое молодых людей, похожих на студентов, два парня и девушка, в джинсах и с рюкзачками «Рибок», устроились прямо на траве, на склоне с видом на сонную речку.
Они смеялись. Сумма нацело не делилась.
– По три миллиона триста тридцать три тысячи и триста тридцать три доллара на каждого. И один бакс – лишний.
Витя вытащил из портмоне монетку:
– Брошу в реку. Авось вернемся. Мне тут нравится…
Серебристый доллар описал высокую дугу и шмякнулся на асфальтовую дорожку, не долетев до воды.