щие шаги, они приблизились к двери.
– Хто там? – раздался из-за двери сиплый, простуженный старческий голос. – У нас туточки никого. Тольки я, ночной сторож.
– Так сейчас день.
– А я и днем ночной сторож.
– Тогда открывай! – приказал Кольцов.
– По инструкции не положено без начальствия чужих впускать.
– Еще чуток поговоришь, дед, и я без всякой инструкции открою дверь гранатой, – пригрозил Кольцов.
– Вот этого не надо! Это у нас уже было! – миролюбиво сказал сторож и загремел запорами.
Наконец дверь открылась – и перед Кольцовым предстал тощий белобородый дедок, похожий на святого, в белой холщовой рубахе и таких же штанах, подпоясанных веревкой.
– Телеграф, телефон есть?
– Шо-то там, в хате, стукает, а только начальствие мне сказало, шоб я туда не подходил.
– Где телеграфист?
– Афанасий? Дак чего ему тут делать, когда поезда почти не ходят. – Дед достал большие часы-луковицу, открыл крышку, поглядел и важно сказал: – Скоро товарняк с Розовки пройдет, Афанасий будет тут, шоб его пропустить. А так чего ж… у него хозяйство.
– Далеко живет Афанасий?
– Туточки, за углом.
– Вот что, дед! Давай быстро сюда Афанасия! Живым или мертвым! Скажи, большое начальствие приехало, его требует!
– Можно, – согласился дед. – А раз вы есть начальствие, приглядите тут.
– Быстрее! Быстрее! – прикрикнул на медлительного и словоохотливого деда Кольцов.
Вскоре пришел телеграфист Афанасий, прихрамывающий, со шрамами на лице – видно, пришлось побывать в серьезных переделках.
– Звали? – хмуро и даже с вызовом спросил он. – Что нужно?
Кольцов понял, что телеграфист тот еще орешек, и, чтобы долго с ним не разговаривать, протянул свое удостоверение. Телеграфист долго и внимательно его изучал, возвращая, сказал уже иным тоном:
– Так чем могу помочь?
– У вас телефон, телеграф?
– Телефон не работает, где-то порваны провода. А Юз в порядке.
– Садитесь, свяжемся с Волновахой.
– С утра пытаюсь, не получается. В Карань юзограмма прошла, это дальше. А Волноваха молчит.
– Та-ак, – огорченно вздохнул Кольцов. – А как Мариуполь?
– Попробуем.
Афанасий сел к буквопечатающему аппарату Юза, не оборачиваясь к Кольцову, попросил:
– Диктуйте!
– Мариуполь. Уездная ЧК, начальнику. Срочно ответьте Цареконстантиновке. Полномочный комиссар ВЧК Кольцов.
Пальцы телеграфиста забегали по клавишам… Потом они долго ждали. Телеграфист сказал:
– Видать, ищут его.
Аппарат вдруг ожил, из подающего устройства потекла лента. Кольцов стал перебирать ее в руках:
«На проводе начальник уездной ЧК Морев. Слушаю».
Кольцов вновь продиктовал:
«Весьма важно. Через несколько часов на Волноваху совершит налет банда махновцев – полсотни человек, – переодетых в красноармейскую форму. Охотятся за ценностями, которые находятся в спецпоезде на запасных путях. Под видом пленных везут арестованных чекистов. Предпримите все возможное, чтобы отразить налет и спасти жизни товарищей. Надеюсь на вас. Кольцов».
На этот раз аппарат выдал ответ быстрее:
«Сделаю все возможное, – прочитал Кольцов. – Поднимаю сотню бойцов ВОХРа Мариуполя и гарнизон Волновахи. Постараемся встретить достойно. С коммунистическим приветом. Морев».
– Серьезные дела, – покачал головой телеграфист. Он встал, подошел к окну, и только сейчас, в лучах полуденного солнца, Кольцов по-настоящему разглядел этого человека, который вот уже три года, живя в пекле Гражданской войны, передавал самые срочные сообщения то белых, то красных, то махновцев, и при этом нередко с ощущением холодного ствола револьвера, приставленного к виску.
– Раз вы это понимаете, – сказал Кольцов, – посоветуйте, каким образом быстрее всего можно добраться до Волновахи? Надеюсь, понимаете, что это крайне важно?
– В прежние времена это не составило бы большого труда, а сейчас… а сейчас… – Телеграфист задумался, но затем решительно и твердо сказал: – А сейчас мы тоже что-то придумаем. Минут через десять прибудет товарняк. Мне так думается, ничего не случится, если он сутки постоит здесь, у нас. А паровоз пустим на Волноваху. Вот только комфорта не обещаю.
– А с ветерком можно? – улыбнулся Кольцов.
– Там бригада такая, что не только с ветерком – с ураганом доставит.
От Цареконстантиновки до Волновахи верст семьдесят. Два часа хорошей езды. Но хорошая езда здесь не получается. А если и получается, то кончается аварией. Путь извилист, он минует бесконечные балки, и паровоз трясется, визжит и скрипит на поворотах, грозя сорваться с рельс.
Помощник кочегара то и дело хлопал заслонками топки, кочегар равномерно и сноровисто покрывал огнедышащее пространство слоем угля. Хорошо, что в Цареконстантиновке сохранился на складах хороший донбасский уголек, его должны были еще в шестнадцатом переправить в Бердянск, а оттуда в Севастополь: Черноморская эскадра готовилась к походу на Босфор. Теперь этот уголек сгорал в топке мощной «эски».
Машинист не отрывал взгляда от рельс, которые, изгибаясь то влево, то вправо, вели к станции Зачатьевской, потом к Волновахе. Проскакивали деревянные мосточки, перед которыми стояли предупреждающие надписи: «Закрой поддувало». Поддувало не закрывали.
– Здесь так не ездят! – крикнул машинист, оборачиваясь к Кольцову, лицо которого тоже уже было в копоти. – Здесь махновцы частенько разбирают пути или шпалы на рельсы кладут, а то, глядишь, мосток подрубят!..
– Ты давай пару! Пару! – кричал Кольцов. – Ты искусство покажи, как ты гоняешь!
– Гонять не искусство, а глупость, – прокричал машинист. – Вот когда ведешь состав вагонов на пятьдесят, это искусство. А холостяком гнать…
– Ты давай, давай!
Блестящие от смазки, раскаленные от пара и движения, дышла паровоза ходили как бешеные. Он летел без предупредительных свистков, одним своим грохотом распугивая пасущихся у дороги коров и лошадей. Пастухи провожали паровоз удивленными взглядами.
Полусотня махновцев неслась по Анадольскому широкому шляху, поднимая облака пыли. Уже не было причин скрываться, таиться.
С пригорка командир полусотни Михась Колесник увидел станцию Волноваха, стал внимательно рассматривать ее в бинокль.
У беленького домика стояло с десяток вагонов, в том числе уже давно пришедших в негодность, с проломами в стенках. Возле них два довольно новых вагона-теплушки. Вдоль этих вагонов неторопливо прохаживался часовой. И – еще дальше – небольшое паровозное кладбище из трех наполовину разобранных и поломанных машин.
Михась подолгу рассматривал все, что попадало в поле зрения: и водоразборную башню, и водокачку. Все было тихим и умиротворенным, насколько может быть умиротворенной картина разорения. Командир хотел было спрятать бинокль в футляр, но Савельев, который старался держаться поближе к Михасю и вообще всячески подчеркивал, что он не из последних, повелительно протянул руку:
– Дай мне. Я-то хорошо знаю вагончики, где золотишко.
Михась, презиравший Савельева за самомнение и хвастовство, все же дал бинокль.
– Ага! Они! Те самые! – с уверенностью сказал Савельев. – И красноармейца того я точно, видел: из охраны.
Затем Савельев обвел взглядом пространство вокруг. Увидел бегущий к Волновахе паровоз. Дымок стлался белый, легкий. Паровоз был один, без вагонов, и бежал играючи.
– Гляди, паровоз. Вроде сюда.
– Пущай бежит, – сказал Михась, отбирая у Савельева бинокль.
«Один паровоз, без вагонов, – подумал он, – опасности не представляет. Должно быть, маневровый».
И кавалеристы развернулись широким строем и пошли на Волноваху галопом, как в атаку: с гиком, криками, свистом.
Красноармеец-часовой, увидев лавину конных, мчащуюся по шляху в сторону станции, не разобравшись против солнца в форме, полез со своей винтовкой куда-то под вагоны и скрылся.
«Ну и черт с ним. Если и кинется на станцию к Юзу, что он передаст? Да и поздно будет», – подумал Михась.
Перед путями придержали лошадей. Спешились. Пыль рассеялась. Коноводы взяли лошадей под уздцы. С грохотом подъехали к вагонам брички с пленными и тачанка. Савельев подскочил к бричке со Старцевым, спросил на всякий случай:
– Эти, дедок, вагоны?
И по тому, как профессор, насупившись, отвернул голову, понял: те самые.
Хлопцы наперегонки побежали к вагонам, отодвинули двери. В первом было пусто, только нары да чайник на столе. Во втором они увидели то, что искали, к чему стремились. У стенки вагона стояли друг на дружке несколько ящиков из-под снарядов. Но они оказались пустыми. Два ящика лежали отдельно. Бросились к ним.
– Ну что там? – с нетерпением спрашивал Савельев орудующих в вагоне махновцев.
– Да вроде есть. Тяжелющие!
– Тяните до дверей. Тут откроем, на улице.
Махновцы подтащили ящики к дверям, передали их стоящим у вагона крепким хлопцам, а те уже бережно поставили их возле вагона. Почти все махновцы сгрудились вокруг, ожидая чуда.
– Ну, не томите душу! Открывайте скорей! – едва не стонал Савельев.
Хлопцы отщелкнули запоры, откинули крышку первого ящика – и замерли при виде исходящего из него сияния. И тут откуда-то с высоты раздался густой веселый голос:
– Не туда смотрите, хлопцы!
Еще не совсем понимая, откуда исходит голос, махновцы стали переглядываться.
– Наверх поглядите! Тут интереснее!
Махновцы, кто сразу, кто мгновением позже, подняли глаза и увидели стоящего во весь рост на крыше вагона человека. Станковый пулемет у его ног смотрел прямо на них.
Первым движением Михася Колесника, как и многих других хлопцев, было – выстрелить в столь выделяющегося на фоне неба и широко улыбающегося человека. Но прежде чем выстрелить, они увидели, что на крышах других вагонов, даже на развалюхах с проломами, окружающих чекистский поезд, тоже стояли красноармейцы. Их было много. И пулеметы их глядели прицельно. А один пулемет, на сошках, пристроился между теплушками на земле. Этот не даст броситься под вагоны, скрыться… Хлопцы и сами не раз строили огневые засады, знали, что чего стоит. Из этой – не вырваться. Перекрестный, да еще кинжальный огонь из пяти или семи пулеметов и более полусотни винтовок – смертельная западня.