Что есть, есть. Иначе и быть не может.
Работа была и спасением, и тягостью – а часто тем и другим.
Когда Джессин не спалось, она представляла свою смерть. Если, например, утонуть. Сначала больно, затем поле зрения резко сужается и все уходит – безвозвратно. Она смертна. Рано или поздно это случится. Она не стремилась к самоубийству, просто утешалась мыслью о том, что в любом случае она здесь не навеки. Пока она не строит планов, это не суицидальные мысли. Так она себе говорила.
Потом, если удавалось успокоиться, сознание отключалось, и несколько часов ее не существовало. Не настоящий сон, но что-то похожее.
Вернувшись, приходилось решать, что делать дальше: остаться на месте и постараться снова уснуть или отбросить одеяло и прожить еще один день. Работа избавляла от выбора. Она вылезала из постели, вставала под странный душ, вытиралась, одевалась. Делала то же, что и нормальные люди, даже завтракала: яйца, мясные консервы, цитрусовые – слегка одеревеневшие, но еще содержавшие немного кислоты и сладости, и чашка свежезаваренного кофе, – а потом в лабораторию. Так было проще, чем выбирать, вот она и не выбирала. Действовала на автомате. Не думать – почти так же хорошо, как не быть. Прочно занятое второе место. Она заполняла мысли наукой, чтобы сбежать от своих чувств, и все оказывалось таким привычным, будто она проделывала это не в первый раз.
Погрузившись в рутину, затерявшись в ней, она готова была поверить, что живет прежней жизнью. Работает в лаборатории с Тоннером и его группой. Брат ждет дома, чтобы поговорить об ужине и о девушке, которой он увлекся на этой неделе. Никто не выживает из ума. Никто не стал рабочей скотиной пришельцев. Приятно было отдаться грезам хоть на несколько минут в день.
Они с Иринной сменяли Илси и Кампара, доводили до конца начатые ими опыты и процессы и переходили к следующему этапу, намеченному Тоннером. Доска, или система передачи сообщений, или бумага с ручкой, или наклейки с записками облегчили бы им жизнь. Впрочем, у Иринны была отличная память, и Джессин охотно полагалась на нее.
В этот день они замеряли зависимость движения клетки от градиента питательности. Илси с Кампаром взяли у недочерепахи образец ткани и поместили в гель с подходящими питательными веществами: простыми сахарами, алкалоидами и растворимыми углеводородами. Если клетка двигалась к источнику питания, он, скорее всего, был пригодным для нее, если нет – токсичным. Если клетка оставалась на месте – чаще всего так и случалось, – значит она не обладала метаболической активностью либо взятая за образец ткань не отличалась подвижностью.
Джессин проводила опыты, чему научилась еще на базовом курсе. Превращала мазок слизи в разгадку головоломки. Какая хитрая шутка – биология! Простая плесень способна пройти сквозь лабиринт, чтобы найти себе пищу. Стоя над чашкой с гелем, она снова начинала гадать насчет Джеллита. Может, он тоже здесь, в этом городе-мире карриксов. Где-то там, на одном из тысяч уровней, в одном из сотен тысяч помещений и переходов, затерянный среди чудовищ. Будь у нее подходящая плесень, та, наверное, показала бы, как пробраться к нему через этот лабиринт. К нему и другим анджиинским пленникам. Сама Джессин ни черта не знала об этом.
– Нам нужна сперма, – сказала Иринна.
Джессин подняла бровь. Если Иринна старается вести себя как обычно, она последует ее примеру. Подыграет. Она улыбнулась, словно была в своем уме.
– В последнее время выбор партнеров невелик.
Иринна закатила глаза и погрозила ей пальцем, дожевывая захваченный с собой сэндвич с ветчиной и сыром.
– Или пыльца, споры, что-нибудь такое. Я хочу сказать, они – не клоны. Даже в этом маленьком образце полно индивидуальных различий. Предположим, что в процессе воспроизводства гены смешивались: значит, у тех ягод есть аналог обмена хромосомами. Найдя его, мы найдем средство кодирования. Как это должно выглядеть, уже известно: отсутствие периодичности, множественное копирование, наличие во всех генеративных тканях. Но если мы получим от них сперму, не придется перебирать груду функциональных молекул неизвестного назначения, понимаешь?
– Могу пригласить их к себе, – сказала Джессин. – Зажгу свечи, поставлю медленную музыку.
– Ну, я не инопланетная прутоядная ягодка, но будь я…
– Хорошо бы раздобыть духи или ароматное мыло, – сказала Джессин. – Все лучше, чем эта красная плюха из душа. После нее я пахну как старая санитарка.
– Может, с их точки зрения, эта дезинфекция – шедевр парфюмерного искусства?
Джессин хихикнула. Иринна улыбнулась. Она была почти такой же, как всегда. Почти. Синяки под глазами, постоянно двигающиеся руки. А ее слова казались яркими и хрупкими. Знакомые приметы: человек силится держать свое дерьмо при себе.
– «Ты как? – это засело у Джессин в глотке и рвалось наружу. – Тебе тоже плохо? Ты тоже теряешь рассудок, а если нет, почему? Что с тобой случилось на тех кораблях? Что было до того?»
У входа в нишу раздалось верещание, вроде того, что издают лабораторные обезьянки. Джессин обернулась и увидела, что к рабочему столу пробираются четыре мелких зверька. Большие золотистые глаза, золотисто-коричневая шкурка в зазорах между мехом и перьями, каждый – ростом с восьмилетнего ребенка.
– Господи, сколько можно? – вздохнула она, направляясь к пришельцам, и помахала ладонями, отгоняя их. – Нет, нет, нехорошие обезьянки. Пошли вон.
Один из четырех обнажил темные зубки, вставленные в черные десны, но оскал выглядел не угрожающим, а жалобным. Трое других обогнули ее, вскочили на стол и спрыгнули обратно, точно двигались на пружинках. Иринна отложила остатки сэндвича и пошла за животными, шугая их на ходу.
– Что нам действительно нужно, так это дверь, – сказала Джессин. – Или детский манежик. Что-нибудь такое.
– Кыш, кыш, кыш! Нет, все вон! – крикнула Иринна.
Все трое метнулись обратно и поскакали к Джессин. Один задержался, заинтересованно разглядывая гель с образцом, словно хотел высказать замечания насчет хода эксперимента. Затем все четверо скрылись в высоком, как неф собора, общем пространстве.
– Они меня доведут, – сказала Иринна.
– Зато какие живчики. Начисли им очко за жизнерадостность.
– Нет уж, не дождутся. – Иринна со вздохом отправила в рот последние крошки. – Это лабораторные животные или наши коллеги?
Джесси хотела рассмеяться, но вовремя спохватилась. Иринна не шутила.
– Хороший вопрос. Заявились, чтобы слопать наши образцы или украсть результаты?
– Мы знаем только то, что сказал тот каррикс, а он, собственно, ничего не сказал.
– Вроде как это главный в нашей жизни экзамен, – согласилась Джессин, – а все вопросы зашифрованы.
– Есть и кое-что хорошее, – отозвалась Иринна. – Если провалимся, они нас убьют, и не придется волноваться из-за места в списке.
Пока Джессин подбирала ответ, Иринна прошла к таблице белков и постучала по табло ввода, словно хотела привлечь к себе внимание. Машина пискнула.
– Зачем? – спросила Джессин. Подразумевалось вот что: «Зачем было тащить нас в такую даль, чтобы обречь на поражение и смерть?»
– Это? – отозвалась Иринна, словно Джессин интересовалась дисплеем. – Он заменяет то, чем и на чем пишут. Я ввожу ход работы как последовательность пептидов и задействую журнал ошибок. Смотри.
Джессин нагнулась над дисплеем. На экранчике значилось: «Ошибка: анализ протеинов среднего рН из образца-источника – неверный формат».
– Умница!
– Поэтому мы все здесь и оказались.
Слова Иринны были шуткой лишь наполовину. Если бы все они были хоть чуточку менее умными, если бы не входили в группу Тоннера, если бы их прошлогодняя работа не была замечена и отмечена, может, они были бы сейчас не в этой тюрьме, а на Анджиине.
Джессин задумалась о том, что делается дома. Кто они – спасшиеся счастливчики или жертвы, наказанные за лишний глоток славы и успеха? Жив ли Джеллит? Долго ли продержится она сама? Милая малютка Иринна, самая младшая среди них, улыбается и ведет записи, словно во всем происходящем есть какой-то смысл. А что еще остается?
– Анализом белка, – сказала она, – займусь я.
– Я проведу стандартный анализ, а ты сделаешь бульон.
– Договорились, – кивнула Джессин, и обе вернулись к клеткам.
Эти организмы по-своему завораживали. Ягоды – вообще-то, конечно, не ягоды, хотя цвет и форма были точно такими же – содержали на порядок больше силикатов, чем любой организм, известный Джессин. Внутренние органы маленьких животных – на первый взгляд упрощенные и однородные – защищались толстым слоем чего-то вроде эпидермы; правда, при более пристальном рассмотрении оказывалось, что эта штука напоминает отдельный организм. Мутуализм, или паразитизм, или половой диморфизм, вроде того, когда женские грибковые тела обволакивают мужские? Выяснение вопроса пришлось отложить до того времени, когда они определят способ генетического наследования. Так или иначе, существа были прикольными.
Открыв прозрачную клетку, она отщипнула четыре шарика, которые сопротивлялись и липли к прутику, но не сильнее, чем виноградина – к кисти. Шарики оказались теплыми и немножко щекотали кожу ладони.
Джессин отнесла их к измельчителю и бросила на лезвия. Кожица пошла белыми точками – ложноножки искали опору в новой среде. Неизвестно, где эволюционировало это животное, или растение, или гриб, но точно не в лабораторном измельчителе. Умения и способности, поколениями вырабатывавшиеся под чужим солнцем, здесь не спасали. Здесь существа были такими же беспомощными, как она.
– Простите, ребятки, – сказала она. – Надеюсь, вы не разумны. Постарайтесь ничего не чувствовать.
Когда Джессин с Иринной вернулись с работы, в комнатах стоял хороший запах, густой и сытный: пивной или хлебный. Небо за большим окном покрылось красноватым румянцем. Большие инопланетные арки, на треть – здания, на две трети – кости чужих богов, горели миллионами окон, таких же, как у них. Зиккураты уходили за горизонт, их тускло блестевшие бронзовые головы поднимались над облаками, как жутко перекрученные небоскребы, ошеломительно красивые, но головокружительно громадные.