Она сразу рассмеялась – так громко, что Тоннер обернулся и кивнул Дафиду, прежде чем продолжить выступление.
– Насчет этого не беспокойся, – сказала она. – Мы так далеко ушли и за прошлый год добились такой известности, что у соперников нет шансов. Кому захочется идти по чужим следам?
– Хорошо, – сказал Дафид и без всякой охоты глотнул чаю. Один из слушателей Тоннера сказал что-то такое, из-за чего оратор поморщился. Илси шевельнулась. Между ее бровями пролегла морщинка.
– Чисто из любопытства: почему ты спрашиваешь?
– Просто… уверенность стопроцентная, без допуска на ошибку? Никто не попробует перехватить нашу программу?
Илси отставила бокал и опустила ладонь ему на плечо. Морщинка между бровей стала глубже.
– Ты что-то слышал?
Дафид ощутил приятную теплоту от ее внимания, от прикосновения ее руки. Это мгновение представлялось важным и действительно было таким. Позже, оказавшись в сердцевине урагана, спалившего тысячу планет, он вспомнит, как все начиналось: с руки Илси Янин у него на плече и желания удержать ее там.
Всем известно, что люди – не коренные жители Анджиина.
Как они попали на планету, зачем пришли? Все скрылось в тумане времени и истории. Секта галлантиан утверждала, что они прибыли на тяжелом корабле вроде сказочного ковчега Пишты, только этот плавал меж звезд. Теологи-серенисты говорили, что бог открыл щель, позволившую верным спастись, когда погибла прежняя вселенная; из-за ужасных грехов ее обитателей – мнения о природе этих грехов разнились – он счел, что уничтожить их будет наименьшим злом. Поэтические натуры считали, что их принесла гигантская птица с Эрриби – ближайшей к солнцу планеты, которая могла быть их родиной, пока разгневанное солнце не обратило ее поля в пустыни и не вскипятило небеса.
Однако и ученым было что сказать, хотя ненадежная человеческая память не сохранила подробностей. Жизнь на Анджиине зародилась миллиарды лет назад из непериодических квазикристаллов кремния, углерода и йода. Эта жизнь передала через квазикристаллы инструкции для следующего поколения; при этом случались мутации, небольшие усовершенствования отдельных организмов. За долгие эпохи в океанах и на четырех огромных континентах развилась сложная экосистема.
А за три с половиной тысячелетия до описываемых событий откуда ни возьмись в ископаемых отложениях объявился человек – в виде невероятно тугих спиралей слабо связанных оснований, нанизанных, как бусины, на цепочки фосфатов. И не только человек, но и собаки, коровы, капуста, полевые цветы, жуки и пчелы. Вирусы. Грибы. Белки. Моллюски. На острове к востоку от Даишского залива ни с того ни с сего возник невиданный в генетической истории планеты биом. А меньше чем столетие спустя нечто – никто не знал, что это было, – превратило большую часть острова в стекло и черный камень. Если первопоселенцы и вели какие-нибудь летописи, те пропали. Немногочисленные остатки нового биома выжили на краях острова и на близлежащем побережье континента, откуда, подобно пожару, распространились по всей планете.
Две разновидности жизни на Анджиине большей частью не замечали друг друга, конкурируя разве что за солнечный свет и некоторые минералы. Изредка кто-нибудь начинал паразитировать на существах другого биохимического ряда ради сложных белков, воды и соли. Но общепринятая мудрость гласила, что примирить два биома по-настоящему невозможно. Человеческие дубы и вязы слишком сильно отличались – на микроуровне – от местных аккее и брулам, хотя издалека их можно было перепутать. Даже если эволюция приводила к сходству в окраске, наружности и формах, из-за глубинных несовпадений живые организмы одного и другого типа не годились друг другу в пищу.
Пока Тоннер Фрейс не понял, как наладить взаимодействие между ними, и не изменил все.
– Я бы глотнула еще пива, но уже жалею о том, что выпила лишнего, – сказала Джессин.
Сидевшая с ней рядом Иринна усмехнулась. Над ними возвышалось здание Дома ученых, стоявшее на краю площади. На его стенах играли, скользили, переливались огни: казалось, лесной коралл колеблется под воздействием сильного течения. Небо за зданием потемнело и сияло звездами.
Тоннер с Илси, возглавлявшие чествуемую группу, ушли внутрь. Кампар, Дафид, Рикар как-то… откололись. За столиком осталось всего четверо. Случайный прохожий принял бы их за членов одной семьи. Ньол – морщинистый, много чего переживший отец. Синния – его седая супруга. Джессин – старшая дочь, а Иринна – младшая. Все это было не так – но в каком-то смысле, пожалуй, так.
– Может, уже хватит, а? – заметил Ньол. – Ты не перебираешь?
Иринна хлопнула ладонью по столу:
– Есть повод перебрать. Когда, если не сегодня?
Ньол болезненно поморщился и откашлялся, но Синния взяла его за руку:
– Они молоды, милый. Оправятся быстрее нас.
Джессин еще не забыла своего первого знакомства с участниками группы. Разумеется, Тоннер Фрейс и Илси Янин, недавно бросившая свой проект, чтобы присоединиться к нему. Ньол произвел на Джессин большое впечатление: изрезанное глубокими морщинами лицо, лаконичная речь, налет разочарованности. Она ожидала найти в Ньоле и Синнии некоторую озлобленность: невиданное дело – работать ассистентами в этом возрасте. А выяснилось, что они глубоко удовлетворены своим положением в медри. Иногда это заставляло ее ставить под вопрос собственные амбиции.
– В конце каникул на недельку съезжу домой, – сказала Иринна. – А до тех пор у меня пусто.
– Пусто? – блеснула глазами Синния.
– Пусто, – повторила Иринна. – Никого и ничего. Ни одного человека на примете. Не надо заполнять базу данных. Впервые в жизни могу расслабиться и неспешно отдохнуть.
Джессин улыбнулась.
– Это ты сейчас так говоришь. Но сама знаешь: стоит Тоннеру выдать новую идею и попросить кого-нибудь заняться этим, ты будешь тут как тут.
– И ты тоже.
– А я и не утверждаю, будто не работаю в отпуске.
Иринна отмахнулась, будто отгоняла мошкару.
– Я пьяна. Лицемерие и пиво ходят рука об руку.
– Правда? – удивился Ньол. – Не знал.
Джессин симпатизировала Иринне, потому что видела в ней… нет, не себя в юности, а ту, кем хотела быть: остроумную, хорошенькую, с первыми ростками самоуверенности, пробивавшимися из-под почвенного слоя сомнений. Дафида, где бы тот сегодня ни был, Джессин любила за его тихую полезность. Кампара – за добродушный юмор, Рикара – за неизменное чувство моды и бодрый цинизм. А в этот день она любила всех еще и потому, что они были победителями.
Они месяцами не вылезали из лаборатории, почти не бывали дома и за это время успели сродниться, узнали друг друга куда лучше, чем при обычном сотрудничестве. В работе появился какой-то семейный ритм. Ничего явного, но Джессин поневоле узнала всех. Могла сказать, когда Рикар вздумает перепроверить белковый анализ, а когда согласится с сомнительными результатами. В какие дни Иринна будет молчаливой и сосредоточенной, а в какие – рассеянной и болтливой. Научилась различать по вкусу кофе, кто его варил – Дафид или Синния.
При желании она могла вспомнить, как тихо стало в лаборатории, когда начали поступать первые результаты. Радиомаркеры в белковых мембранах из стебелька анджиинской травы. Маленький, почти невидимый стебелек оказался осью, на которой повернулся мир.
Их странная, нелепая, разнородная группка прививала одну ветвь жизни к другой. Два совершенно несовместимых способа передачи наследственной информации усадили рядом и уговорили работать вместе. Тонкий стебелек означал биохимический брак длиной в тысячу лет. С час или даже меньше того они, девять человек, были единственными, кто знал об этом.
Сколько бы всего ни сулил им успех, какие бы почести они ни заслужили, Джессин бережно хранила в памяти тот волшебный час. Их маленькая тайна, одна на всех. Переживание, о котором могут говорить только свои, только те, кому знакомо это сочетание трепета и удовлетворения. Джессин рассказала об этом брату – она рассказывала ему все, – но и он мог лишь догадываться, что она имела в виду.
На другом краю маленькой площади заиграл оркестр. Две трубы сплетали и разводили голоса, барабанщик убыстрял ритм и усложнял песню. Иринна схватила Джессин за руку и потянула – «вставай». Упрямица Джессин не противилась. Они влились в общий танец. Движения были простыми, знакомыми с детства, их не мог забыть даже подвыпивший взрослый. Джессин отдалась музыке и блаженству. «Я состою в самой успешной научной группе на планете. Я не слишком стесняюсь плясать у всех на виду. Сегодня мозг не подведет меня. Сегодня хороший день».
После танца они уже не застали Ньола с Синнией – Джессин решила, что те вернулись в свой маленький домик на краю участка медри. Допив пиво, Иринна состроила рожицу.
– Выдохлось? – спросила Джессин.
– И нагрелось. Но праздник есть праздник. Кстати, спасибо тебе.
– Спасибо мне?
Иринна потупила и снова подняла взгляд, слегка покраснев.
– Ты и остальные… вы были так добры, что позвали и меня.
– Ничего подобного, – возразила Джессин. – Все это время ты выполняла свою часть работы.
– И все-таки… – Иринна чмокнула ее в щеку. – Все-таки спасибо. Лучшего года у меня не бывало. Я так благодарна.
– И я тоже, – сказала Джессин. После этого они, по безмолвному уговору, разошлись. Праздник окончания года вылился на улицы и в переулки: музыка, смех, пафосные пьяные споры ученых, силившихся показать собеседнику, кто тут самый умный. Джессин шла сквозь ночь, руки в карманы, и на душе у нее было спокойно.
Сейчас она существовала отдельно от медри, хоть и оставалась внутри него. Ее группа была осью этого полусвета, основанного на статусе и интеллектуальных достижениях. Так будет не всегда, но в эту ночь она – победительница. Эта ночь более чем хороша, и никакая темнота в углах сознания не испортит ей настроения.
Их с братом квартирка располагалась в одном из старых зданий – не выращенном из коралла, а выстроенном из стекла и камня. Джессин любила этот дом за старомодность и тишину. Джеллит любил его за близость к своей лаборатории и к лапшичной, куда он привык ходить. Его группа наверняка участвовала в празднестве. Брат вернется под утро или пришлет сообщение, предупредив, что заночевал у кого-нибудь: ждать его не надо. Он не из тех, кто пропадает, заставляя ее волноваться.