Питательные вещества. Она размышляла о пище, но пища – просто набор химических соединений. Чтобы наладить ее мозги, требуются семнадцать атомов углерода, по нескольку – хлора и азота, водород для заполнения пробелов. Ничего особенного. Все знакомо. Будь у нее оборудование, она бы сама сумела синтезировать это. Они превращали ягоды в биохимические фабрики, дававшие на выходе определенные соединения. И одно из них могло бы остановить протухание ее мозга.
Возможно. Может, и нет, а может, и да. Надежда явилась, как глоток воздуха, когда Джессин уже не пыталась выплыть.
Она взяла дрожащими руками еще одну полоску бумаги, поставила свои инициалы и положила на нее рассеченную ягоду. В таблетку входили и другие вещества – в ту драгоценную таблетку, которую она не решилась проглотить. Если ягода погибнет от введенного в нее лекарства, будет неясно, что убило ее – действующее вещество или наполнители.
Но если та не погибнет – если в пилюле не окажется смертельных для ягоды токсинов, – ей не придется больше скрывать, что она скорым шагом идет к смерти. Жажда жизни раскрылась в груди, прямо под горлом, теплым, отчаянным, ярким цветком.
– Мне надо на минутку сбегать к себе, – сказала она, отложив нож.
– Сейчас?
– На одну минутку. Возьму кое-что.
Иринна пожала плечами.
– Тогда я закончу с этой?
– Нет, – сказала Джессин. И тут же передумала. – Вообще-то, да. Она из контрольной группы. Извини.
– Ничего, иди.
Джессин чувствовала себя так, будто объелась галлюциногенов, вызывающих эйфорию. Тело наполнилось светом и легкостью, зарядилось восхитительной энергией, к которой, по-хорошему, следовало относиться с недоверием. Она шла по знакомой дороге – от лаборатории к квартире – так, словно видела все в первый раз. Центральный зал с десятками ниш, каждая – точь-в-точь как та, где проводили время они. Странные тела, чудовищные и прекрасные, двигались толпой, как народ на городском празднике. Зеленоватая бронза стен и полов – как на кораблях, уничтоживших Анджиин.
Она толчком распахнула широкую дверь. Внутри было солнечно и безлюдно – не считая Тоннера, стоявшего у кухонного прилавка с разложенными на нем листками рукописных заметок. Он поднял глаза и сделал недовольную гримасу.
– Тебе полагается работать в лаборатории.
– Я сейчас же вернусь.
– Есть график.
– Я же не заверну по дороге в бар, – огрызнулась она и, не дав ему ответить, кинулась к себе в комнату. Пузырек от таблеток лежал под кроватью: так она прятала в детстве свои сокровища. Одна таблетка – тусклая, бледно-оранжевая, с оттиском торговой марки. Изготовившие ее фармацевтические лаборатории работали под иным солнцем, если еще существовали. Даже у нее получится, хотя придется лечиться экскрементами песчанистой сердцевины инопланетного животного.
– Пожалуйста, пусть у меня получится! – впервые в жизни взмолилась она. – Пусть получится. Пожалуйста!
Не дождавшись ответа от мироздания, она зажала бутылочку в кулаке и вышла. Синния пела у себя в комнате – незнакомая, странная, медленная песня. Если сработает, стоит, пожалуй, сделать дозу и для старушки. В конце концов, можно просто добавить лекарство в воду, которую пьют все. А вместе со сливками можно сделать ваниль и корицу. И все, что душе угодно. Это была неправда. В ней говорила эйфория. Надежда.
Тоннер не поднял на нее глаз и не сказал ни слова. Его заслонила широкая дверь. По коридору проковылял каррикс, топая массивными передними ногами и семеня задними. Его голос, как у низкой певучей флейты, был полон обертонов и почти прекрасен. В ней полыхнула ненависть. Как он смеет быть красивым!
Она уже подходила к нише, когда раздался взрыв. Не резкий хлопок, а низкий шелестящий рокот – звук мощной огненной вспышки. Инопланетяне вокруг нее останавливались, шевелились. Некоторые разбегались кто куда. Не было звука тревоги, только в воздухе появился едкий запах горелого пластика. Тонкие гневные голоса вдали слились в вопле боли – или торжества. Она пошла дальше, перед лабораторией завернула за угол и бросилась бегом.
Перед их нишей под потолком висел негустой дым. Пламя или потухло, или было невидимым – а может, случившееся повредило светильники, которые то ослепительно вспыхивали, то гасли, как сбившийся с ритма стробоскоп. Вспышки высвечивали сцены, напоминавшие картинки из жестокой книги: пернатые обезьянки крушили все подряд. Одна, с особенно длинными руками и острыми зубами, вскочила на прилавок и топтала использованные утром ягоды, превращая их в розоватую кашицу. Другая рвала листы с заметками своими ловкими пальчиками. Еще две стояли на полу, над какой-то грудой, ссутулившись, напрягая плечи, и встревоженно покусывали ее, как собаки, что порвали плюшевую игрушку. Ужаснее всего было то, что они не буйствовали. Они радовались.
Груда зашевелилась, и Джессин узнала Иринну.
Мысли исчезли, словно мир внезапно перевернулся, и она уже не бежала к лаборатории, а проваливалась в нее. Она слышала собственный вопль: «Нет, нет, валите на хрен!» Она сорвала одного из убийц со спины Иринны. На вес и на ощупь тот напоминал крупную домашнюю кошку. Он корчился в ее руках, бился, кусался, царапался. Джессин ударила его об угол рабочего стола. Три сильных удара – обезьянка обмякла, – потом еще два.
В колено впилось что-то острое. Другой зверек, вцепившийся зубами. Топтавший образцы длиннорук вздыбился на столе. Его когти были как маленькие кинжалы. От места укуса расходилась острая боль, и что-то внутри Джессин радостно приветствовало ее.
– Ага, убить меня хотите?! – заорала она во все горло. Зверек отскочил. – Убить хочешь, дрянь? Иди, попробуй!
Что-то обрушилось ей на спину, в плечо вонзились зубы, и какая-то не принадлежавшая ей часть сознания вдруг преисполнилась спокойствия. Да, больно. Да, хорошо, если боль пройдет. Но боль – всего лишь факт. Нападающий – просто проблема, а проблемы решаются, так или иначе. Шаг за шагом.
И еще кое-что: боль дала ей разрешение.
Она нагнулась к зверьку, впившемуся ей в ногу, и взяла его за глотку. Тот явно понял, что дело плохо, и попробовал вырваться. Сидевший у нее на плече взвизгнул и нацелился когтями ей в глаза, но она, не замечая этого, опустила другую руку, сломав обезьянке шею. Сопротивление вдруг исчезло: переломилась кость, только и всего. Умирая, зверек судорожно дернулся в руке. Как интересно, подумала она: параллельная эволюция спинного мозга. «Хорошо, что тебя не пытается обглодать тварь с распределенной нервной системой, вроде осьминога. Или морской звезды».
Она потянулась к тому, что сидел на плече, но он спрыгнул на пол. Двое уцелевших вылетели из ниши и возбужденно заскакали по собору. У них были черные десны. Они вопили. На полу, у ног Джессин, кашляла и пыталась сесть Иринна.
– Бомба, – выговорила она. – Та штука, что они приносили. Это бомба. Я не выбросила. Я… с образцами…
– Не разговаривай. Не пытайся говорить. Все будет хорошо. Ты поправишься.
Иринна выглядела нехорошо. На бледном лице вспухали волдыри. Кончики почти белых волос почернели и скрутились. Под ее ногами скопилась маленькая лужица крови, которая постепенно растекалась. Джессин сначала решила, что это кровь Иринны.
– Эй, эй! Позовите охрану, – выкрикнула она. – Мы ранены! На нас напали!
Звери в соборном зале уже вернулись к своим делам. Мимо женщин на своих бесчисленных ножках проскользнул рак-хунд. Длиннорукая обезьянка, чирикая, поймала взгляд Джессин и нагадила под себя, после чего оба уцелевших бомбиста развернулись и затерялись в толпе.
– Пожалуйста, кто-нибудь! Мы ранены. Мы обе ранены! – и, через секунду: – Да что же вы за гады?
– Служба скорой помощи здесь… налажена плоховато, – выдавила Иринна и задохнулась от боли.
– Да. – Джессин чувствовала, как паника сжимает ей горло. – Сколько дерьма понастроили эти тараканы, могли бы организовать «скорую».
Иринна улыбнулась, но ее взгляд уплывал, уходил в сторону.
– Нет-нет-нет, – заторопилась Джессин. – Не уходи. Останься со мной.
– Иди за нашими. Приведи.
– Если я уйду, а они вернутся, тебя убьют.
– А работа? Если никого не будет…
– Работе конец.
Снова мигнуло освещение ниши – на этот раз темно-красным; что-то зашипело, как выкипающая на плитке вода. Свет погас и больше не загорался.
– Надо добраться до квартиры. Идем вместе.
– Я только… – начала Иринна и не договорила.
Спина и плечо Джессин наливались холодом. Адреналин выгорел, боль проникла в плечо и колено, прожигая их насквозь. Дорога до комнат казалась ужасающе длинной – даже без груза. А Иринна погибнет, если оставить ее здесь. Джессин ничего не понимала в окружавшем ее аду, но в этом была уверена.
Переступив на другую ногу, она приблизилась к Иринне. Она знала, как это делается. Научилась в лагере спасателей, где побывала в детстве. Помнила, как тренировалась на Джеллите и как гордилась, что сумела его поднять. Как же там было?
В скудном свете, проникавшем в нишу снаружи, она усадила Иринну, прислонила к столу, поставила ее на ноги, как спящего ребенка. Да, так правильно. Давние воспоминания возвращались; Джессин наклонилась, взвалив полубесчувственную женщину на свое изодранное, кровоточащее плечо. Одной рукой она взяла Иринну за ноги, другой – за руки, потом разогнулась.
«Не донесу», – подумала она. Бедро и спина горели от напряжения. Но все-таки она сделала один шаг. Затем еще один. Дыхание казалось неестественным – слишком близким и в то же время каким-то чуждым. Словно кто-то тяжело пыхтел рядом. Она сплюнула, сделала еще шаг, и еще, и пошла. Вокруг, как в кошмаре, тек поток инопланетных тел. Никто не предлагал помощи, но и не мешал. Все двигались по одному коридору. Все были в разных мирах.
Понемногу она принялась бормотать с каждым выдохом: «Не могу. Не могу. Не могу». Осталась половина пути. Вот наконец и широкая дверь. Джессин не могла вспомнить, как попала сюда, и встала, недоуменно разглядывая ее. Открыть не получилось; как постучать, она не помнила. Не придумав ничего лучшего, она ударилась в дверь лбом и билась, пока дверь не ушла в сторону и на нее не уставилась Илси с широко раскрытыми от испуга глазами и разинутым ртом.