Дафид продолжил:
– Может, мне недостает сведений, а может, все части головоломки уже у меня, просто я не умею их составить. Я пытался понять одно, другое. Важен ли наклон стен? Можно ли из способа их передвижения вывести устройство организмов? Библиотекарь сказал: «Вероятность несущественна». Как это понимать? Может ли вид, овладевший передовой наукой, не понимать смысла вероятности и не изучать вероятных путей развития? Почему они используют для принуждения рак-хундов и мягких лотарков, а не тех костяных лошадей? Ответы прямо перед носом, а в руки не даются…
– А это важно? – спросила она.
– Да. Вероятно, сейчас это важнее всего.
Илси склонила голову к плечу. Свет упал на ее щеку и висок, зажег огнем медные волосы.
– Почему? Нет, я не спорю, но ты же понимаешь: никакой ответ не вернет нас обратно.
Он взял ее за руку, и их пальцы сплелись.
– Зато поможет остаться там, где мы есть. Мы многого лишились. Но осталось то, что мне хотелось бы сохранить.
Лекарство действовало. Джессин заметила это, когда мысли о самоубийстве сменились фантазиями об убийстве.
С тех пор, как карриксы спустились на Анджиин и все уничтожили, время превратилось во что-то странное. Она не знала, сколько его прошло, но, если вспомнить, как она скаредничала с последними таблетками, было ясно, что из крови и мозга вымыло последние следы вещества. Разум дошел до изначального, природного состояния. Бывали дни, когда она вполне могла делать что-нибудь. А иногда не могла встать с кровати, и унять тревогу удавалось, только предвкушая собственную смерть.
В своих видениях она то тонула, то истекала кровью, но лучше всего ее успокаивали сцены атаки на лабораторию. Иринна – рядом с ней, пьющие ночью – вокруг нее. В иные ночи она воображала, как их ручонки затягивают у нее на шее петлю, пережимая гортань, как поле зрения сужается до полной темноты. В иные ночи представляла себе вторую бомбу – тогда темнота приходила сразу.
А потом Тоннер вручил ей первую мензурку с красной жидкостью. Горько-соленая, она оставляла бившее в нос послевкусие. В первые пару дней Джессин не замечала никаких перемен, а потом фантазии кое в чем изменились.
Все та же атака на лабораторию. День гибели Иринны. Но теперь воображение не рисовало окончания ее жизни. Она вспоминала того, которого убила, и полузабытое, полувымышленное воспоминание о смерти маленького инопланетянина приносило удовлетворение. Ощущение власти – как глоток воды для той, что умирает от жажды. Мало-помалу мечты о самоубийстве выцветали, а мечты об убийстве распускались пышным цветом. Она убаюкивала себя, думая о сопротивлении тонкой шейки, о хрусте, когда та ломается в руках.
Теперь это сходило для нее за здравый рассудок.
– Значит, ты чувствуешь, что вернулась к началу? – спросила Синния. Улыбка пожилой женщины выражала надежду, вокруг рта и глаз собрались морщинки. Сколько лет продержится Синния в своем стареющем теле? Джессин задумалась, не рассказать ли о том, что в последние дни ее разум занят мыслями о смерти – но теперь хотя бы не о своей.
Вместо этого она пожала плечами и улыбнулась. Они сидели в ее спальне. Джессин перетащила к себе диванчик из общей комнаты и выгородила маленькую гостиную. Собственный уголок там, где все садятся друг другу на колени.
– Думаю, да, – сказала Джессин. – От мозга трудно получить четкие данные о самом себе. Искажения неизбежны.
Синния налила из принесенного с собой ковшика жидкость, которую называла чаем. Настоящий чай вышел, и кофе тоже; свежих продуктов им больше не давали. Ну хоть что-то. В последней партии продовольствия оказался пакетик листьев, слишком грубых и неприятных на вкус, чтобы использовать их как приправу, и непригодных для приготовления салата. Кампар попробовал заварить их, и то, что получилось, все объявили чаем. Насыщенный мятный вкус, горчинка, но не сказать, чтобы неприятная. На большее теперь рассчитывать не приходилось.
– Я боялась, что не замечу, – говорила Джессин. – Когда меня накроет. Боялась, что не замечу разницы. В смысле…
И она неопределенно махнула рукой.
– Тебя выдернули из дома, засунули в инопланетную тюрьму, чуть не убили, – серьезно, но мягко вставила Синния.
– Да? – Джессин отхлебнула из чашки с ненастоящим чаем. Горьковатое послевкусие почти вызывало тошноту – но только «почти». И все равно она пила. – Но я заметила. Оказалось, это очень заметно.
– Я рада, что тебе лучше.
«Не лучше, – подумала Джессин. – Плохо, только по-новому». Вслух она этого не сказала. Вспомнился день из другой жизни. Они с Иринной разделались с работой раньше положенного и выбрались в кафе поужинать. Взяли острого цыпленка с жареным хлебом, перечно-яблочный соус и, пожалуй, чуть больше пива, чем подсказывало благоразумие. Джессин как сейчас видела сидевшую напротив нее девушку: тоненькую, бледную, с блестящими глазами и изящными, выразительными руками. Они собирались потом пойти на танцы, но вместо этого затеяли разговор о синтезе гибридных белков и так увлеклись, что потеряли счет времени. Ко времени начала танцев обе были слишком пьяны.
Странно было даже думать о том, что эти воспоминания можно соотнести с теперешней жизнью. Поэтому Джессин стала вспоминать, как убивала пьющего ночью, как взмахнула его увесистым тельцем, как ощутила его легкое тепло. Ей уже не приходилось вымучивать улыбку, надо было только скрывать, из-за чего она улыбается.
Они еще поговорили, обсуждая работу, обмениваясь давними воспоминаниями, рассказывая анекдоты – не очень смешные, но все же помогавшие навести мосты. О страхе за пропавшего брата Джессин не говорила. Лучше хоть на время сделать вид, что у них все нормально.
В общей комнате Тоннер, Рикар и Кампар обступили резонансный анализатор. На всех троих были одинаковые рубашки и мешковатые штаны, полученные от карриксов, но они носили эту одежду очень по-разному. Широкие плечи Кампара растягивали рубаху, как гимнастическое трико, и только ворот напоминал о том, что это приличная одежда. Тоннер надевал то и другое, повинуясь необходимости и не задумываясь, как он выглядит. Рикар засучивал рукава и обшлага брюк – совсем чуть-чуть. На Анджиине он всегда придерживался легкой, эротичной помятости, приводившей на ум постель, не убранную воскресным утром. И теперь, на тюремной планете карриксов, соблюдал тот же стиль. Дафида и Илси не было, и все делали вид, что не замечают их отсутствия и не думают о его причинах. На стенах висели зарисовки ягод, превращенных в оружие, и вычерченные от руки схемы биохимических маршрутов отдельных белков. На столе стояли две кастрюльки с прототипами, но все смотрели на дисплей анализатора.
– У этого подходящее строение для сигнального белка, – говорил Кампар, когда Джессин принесла на кухню остатки чая. – Полярные шипы на концах и трехчленная структура. А передаточная среда довольно проста, так что активная форма должна быть свернутой.
Джессин принялась мыть чашки. Даже когда горячую воду включали на полную мощность, она не обжигала пальцев, но те покраснели, и тыльная сторона ладоней тоже. На дне кастрюльки плясали темные завитки нечайного листа.
Знакомый легкий кашель Тоннера – он всегда делал так, приходя в задумчивость, – на миг вызвал в памяти образ: она впервые пришла в его лабораторию, он стоит перед стеной, залепленной заметками и схемами молекул. Тогда ей казалось, что ничего более удивительного в ее жизни не случится. Какая глупость! Она выключила воду и опрокинула чашки на прилавок – его пенковое покрытие напомнило ей загаженные коврики с корабля.
– Вот этих трех сопутствующих мы так и не получили.
– Они инертны, – возразил Рикар. – Вероятно, побочный продукт изготовления. А этот – самый вероятный кандидат на действующий фактор, и мы его вывели. Изловили. То, что надо.
Тоннер взъерошил пальцами клочковатую седую шевелюру.
– Хотелось бы согласиться. Я даже соглашусь. Но… что-то меня беспокоит. Хотелось бы полного подобия.
Джессин промокнула ладони о ткань рубашки и подошла к образцам. Дюжина светлых мягких шишек размером с яйцо – как прозрачные шарики с водой. Белая, как бумага, оболочка достаточно прочна, чтобы содержимое не выплеснулось. Она покатала один шар на ладони. Когда-то это было маленькое живое существо. Красное, с крошечной силикатной фермой, защищенной такой же шкуркой.
Теперь они лучше знали своего врага. Они вскрыли убитого и заставили труп выдать свои секреты. Разобрались, как его тело гоняет аналог крови с помощью мускульных оболочек артерий, заменяющих сердце. Тоннер заметил: если пьющие ночью постоянно страдают от легкого кислородного отравления, это объясняет их гиперактивность и склонность к насилию. Как будто можно понять, что движет инопланетными чудовищами, разглядывая их трупы! Как будто кому-то интересно, почему они убили Иринну! Впрочем, вскрытие рассказало и о том, как они умирают.
И эта ягода, превращенная в биологическое оружие, тоже кое-что рассказала.
– Надо бы испытать на практике, – сказала Джессин.
– Пригласить наших маленьких друзей на обед с легкой вивисекцией? – отозвался Кампар. Он шутил лишь отчасти. В нем, как и в остальных, жили гнев и страх.
– Или доставить им на дом, – предложила она, подкидывая бледный шарик на ладони. – По мне, так даже лучше.
Все долго молчали. Казалось, воздух заряжен электричеством, так, будто меняется давление. Пришло ощущение, что она открыла двери своего разума и пригласила всех войти. Боль и страх для них – океан, они в нем плавают. Можно притворяться, что это пустяки, вот они и притворяются. Живут в нем, потому что выбора нет. Но в том же океане заключалась сила, ее надо было только взять.
– Думаешь, мы сумеем снова найти дорогу? – спросил Тоннер.
– Попробовать невредно, – ответил Кампар, слишком спокойно, учитывая предмет разговора. Джессин почувствовала, как что-то разрастается в груди и растягивает ей губы в хищную усмешку.
– Не собрать ли всех? – спросил Рикар.