Теперь помрачнели все. Еще пару раз они пытались вернуть блаженное настроение, но время было ночное, и Синния вскоре объявила, что хочет спать. Лларена отвели в комнату Тоннера. Илси с Дафидом прошли к ней, и никто ничего не сказал. Теперь все было так. Стало обыденным то, о чем раньше никто не мог помыслить.
Джессин с Джеллитом остались в большой комнате, с ягодами, недочерепахой и не убранной после ужина посудой. Сначала они молчали, вместе занимаясь привычными домашними делами. Напустив в раковину теплой воды, Джессин стала мыть тарелки, а брат вытирал их. Ее взгляд постоянно соскальзывал к окну. Темное, оно стало почти зеркальным. В нем отражались они оба и зиккураты карриксов – далекие, испускавшие слабое свечение. В их наложении виделся какой-то смысл, как иногда чудится смысл в сновидении.
– Я за тебя волновался, – сказал Джеллит.
– И я за себя волновалась. Боялась, что больше тебя не увижу.
– Повезло нам.
Казалось, он хотел что-то добавить, но вместо этого поцеловал ее в лоб.
Улегшись в постель, Джессин заставляла себя уснуть, но нервы не желали успокаиваться. Теперь, когда с этого дня стерлась сладкая конфетная обливка, разум обратился к тому, что скрывалось под радостью и неожиданностью. Это было сложнее счастья от встречи.
Она ерзала на полученной от тюремщиков кровати, то сдвигая подушку под загривок, то расплющивая ее так, что щека чувствовала лишь складку толстой материи. Перед взбудораженным сознанием вставали образы. Кафе, куда она ходила в Даянской академии. Музыка, просачивавшаяся сквозь потолок ее первой ирвианской комнаты, – аккорды соседа сверху мягко отзывались в изгибах коралловых стен. Первый поцелуй от мальчика. Первая девушка, которую поцеловала она. Вкус холодного пива вечером жаркого дня.
Лицо Джеллита, голос Морса, даже знакомство с Оллстином – все вокруг словно сговорилось, напоминая ей о прошлой жизни. Тем отчетливее проступали нынешние обстоятельства.
Один психотерапевт сказал ей: «Боль – это гнев в карнавальной маске». Тогда это показалось мудрым. Сейчас – не настолько. Может, гнев – это запекшийся рубец на ране или то, что происходит, когда вселенная переворачивается и лишает тебя всего. Или попросту то, что накапливается, пока ты лежишь без сна, в темноте, посреди тюрьмы-лагеря и не знаешь, каким окажется будущее и чего теперь стоит твое прошлое.
Она не помнила, как открыла глаза, но они были открыты. Был виден темный потолок с чуть заметной серой полоской света, просочившегося поверх двери. Свет дрогнул – кто-то прошел по коридору. Шагов она не узнала: значит, Лларен Морс. Походка каждого из остальных была знакома ей, как перепетая тысячу раз песня.
Джессин поднялась. Сон не шел, и она знала: от лежания в постели он не придет. Можно посмотреть, что делается на внутренней ферме ягод. Или исследовать недочерепаху на предмет подходящего для нее питания. А может, на ее удачу, кто-нибудь окажется в главной комнате, они поговорят – и тогда на свое законное место встанет та версия ее самой, которую она создала для выживания в тюрьме. Есть чем заняться.
Дверь в комнату Синнии была открыта. К косяку прислонился Лларен Морс, говоривший тихо, не поднимая головы. Синния стояла напротив него и смотрела ему в рот, будто читала по губам. Джессин остановилась, увидев голодную жадность в ее старческих глазах; в кровь выплеснулось немного адреналина.
Раздался голос Синнии: «Да, скажите им, что я готова помочь». Потом она заметила Джессин и стала прежней. Лларен Морс проследил за ее взглядом, улыбнулся, кивнул Джессин и побрел по коридору к пустовавшей комнате Тоннера.
– Все хорошо? – спросила Джессин, сознавая, как глупо звучит ее вопрос.
– Отлично, – ответила Синния, устремив на нее светлый и твердый взгляд. – Все прекрасно.
Тогда Джессин не знала, о чем говорила Синния с Ллареном Морсом. Но чертовски удивилась бы, если бы все и вправду оказалось прекрасно.
– Сколько времени мы искали здесь людей? – спросил Дафид.
Илси пожала плечами. Они свернули, направляясь по коридору к огромному общему залу, где прежде была их ниша.
– Смотря как считать, – сказала она, но Дафид, погруженный в раздумья, не следил за ее мыслью.
– А нашли, как только получили переводчик. В тот же день. Я все думаю: если бы я догадался попросить такой же у этого библиотекаря, он бы дал?
Квадратик был у него в руке. Легкий – на вид он казался тяжелее. С петелькой, позволявшей пропустить шнурок или подвеску, но шнурка не было. Вскрыть невозможно, внутрь не заглянешь, и непонятно, откуда поступает энергия. Работая, он начинал вибрировать и становился холоднее, будто брал больше энергии, чем отдавал. В этой вещице скрывалась тысяча загадок, но Дафиду, взволнованному новыми возможностями, было не до них.
– Если бы их было легко добыть, не имело бы смысла приносить такую штуку в дар, добиваясь мира, – сказала Илси. Ее голос звучал напряженно, и он решил, что понимает отчего.
– Возможно, – сказал Дафид. – Однако карриксы видят, что он у нас есть, и, похоже, им все равно. Значит, либо владеть им не запрещено, либо за соблюдением правил следят на удивление небрежно.
Движение впереди стало гуще, но в этот день поглощенный новыми возможностями Дафид не замечал, до чего необычно выглядят встречные. Прежде он видел в них животных из всемирного зоопарка, заключенных в тюрьму, разделенных непреодолимым языковым барьером. Теперь у каждого можно было что-нибудь узнать. Чтобы лучше все понять. И разобраться в том, что случилось с ним и всеми его знакомыми.
Мимо проковыляло широкоплечее шестиногое существо с яркими жабрами на боках, разминувшись с проворными четвероногими созданиями на ножках-ходулях, в отливавшей радугой черной скорлупе. Высоко в воздухе мелькнул рой не-совсем-насекомых.
– Так, – сказал Дафид. – С чего начнем?
Величиной с крупную лошадь, оно покрыто хитином цвета кости. Ноги странно изогнуты, складываются при каждом шаге и затем расправляются, истончаясь почти до невидимости. Глаза посажены глубоко, на суставах мелькают искорки биолюминесценции, как маленькие электроразряды. У него щебечущий голос.
Мы были филархами Астрдейма – когда-то. Когда-то мы были – очень давно. Мы храним память о тех временах и делимся ею, не давая ей угаснуть. Мы называли своими сотни планет, хотя делили их с элмратами и колиями, которые найдены недостаточными в глазах великих и потому выбракованы. Их больше нет, но мы храним их кости в наших песнях и нашей памяти.
Мы строили миры-дворцы и храмы в меру своей изобретательности; их корни уходили в мантию планет, навершия поднимались в космос. Они жили, те здания. Они содержали в себе миры, и мы были гордыми – по крайней мере, так гласит история. Мы были гордыми, а гордость ведет к падению, говорили наши философы, которых мы теперь называем пророками.
Пришли карриксы и покорили наших молодых. Они связали архитекторов и обобрали дома богов, превратив их в склады. Изгнали элмратов из их бумажных ульев и утопили в море. Забрали колиев, как забирали все, на белую равнину над лавандовым морем. Под тем холодным солнцем прекрасные колии утратили волю к жизни, увяли и обратились в прах. Но мы удержали в себе свои души. Отрезанные от всего, что знали, мы строили.
Все, что вы видите, построили мы. Не карриксы. Они хорошо живут внутри этого. Используют его. Но видят только его полезность, а не его душу. У них нет души для него. Мы не плачем по ним. Один слуга видит часть спектра, слышит долю музыки и тем доволен. Почему хозяева должны быть иными? Нет-нет, мы благодарны. Карриксы дали нам обширный небесный простор, чтобы произрастать в нем. На тысячи больше миров-дворцов, чем мы мечтали застроить. Мы благодарны за возможность строить и довольны своим местом внутри целого. Мы помним наших товарищей по детству. Элмратов. Колиев. Мы благодарны, благодарны, благодарны за то, что мы – не они. Мы больше не филархи, и мои глаза станут прахом, не увидев шпилей Астрдейма. Но мы все еще таковы, каковы есть, и не будь я этим доволен, у меня не было бы вовсе ничего.
Вы видите? Вы слышите? Мы любим их, и мы живы. Мы питаемся их объедками и улыбаемся, и они дают нам кроху удовольствия. Я бы не сказал этого, если бы не представлял ценности для них, но вы молоды. Делайте, как делали мы. Это лучшее, что вам остается.
Если это индивидуумы, они величиной с конскую муху, но мясистые, розовые. Если это туча – отдельное животное, составленное из многих частей, – оно немногим меньше детского мяча. Его жужжание бывает разным по тембру и громкости, но, когда оно говорит, его речь словно пахнет капустой и мятой.
Нет, я не стану говорить с вами. Я не назову вам своего имени. Что бы вы ни задумали, оно не исполнится, а ваш род будет сожжен. Уходите. Мы не станем гореть вместе с вами. Уходите.
Эта ниша сходна по своему строению с той, где они работали: недлинный коридор, ответвляющийся от главного помещения. Впрочем, на этом сходство заканчивается. Стены скрыты за веревками-щупальцами или лианами толщиной с палец. От них исходит негромкое тиканье; воздух наполнен глубоким, густым запахом болота. Проблески золотистого света освещают бледные отростки, цепляющиеся за поверхность. Трудно понять, кто говорит: лианы, или эти отростки, или сама комната.
История? У меня нет истории. Возможно, когда-то она была, но откуда мне знать? Подъем – не то, что отсутствие падения. Утраченное утрачено, и надо ли сожалеть о мечтах юности, если мир пробудил меня от грез? Я здесь – и не мечтаю попасть в иное место. Другие примеры есть в других местах. Они исполняют то, чего желают от них великие. Отчищают воздух там, где он загрязнен. Вбирают грязь и выделяют чистое, в зависимости от того, что объявили загрязнением великие и какая чистота им нужна. Меня это не касается. Мое место здесь, в этом пространстве. Я научился делать то, чего он хочет, а когда меня пожинают, я учусь заново, но не ухожу. Могу ли я уйти?