– Вот что, бамбина…
– Пап, с чего это ты вдруг стал звать меня бам-биной?
– Видишь ли, моя дорогая, я в скором времени уеду…
– Куда?
– В Италию.
– Вот здорово! Надолго?
– Ну… в общем… навсегда, наверное. Я похолодела.
– Как навсегда? А я? Как же я?
– А ты сможешь приезжать ко мне, и я тоже непременно буду приезжать. Я ведь не эмигрирую, я женюсь. А при таком раскладе это будет возможно, я узнавал. Поди плохо – на каникулы ездить в Италию.
Я разревелась. Мне было так горько, так больно, казалось, я не переживу такого предательства.
Я схватила сумку и бросилась к двери. Отец меня поймал.
– Куда это ты, бамбина, собралась среди ночи?
– Неважно! Куда глаза глядят! А лучше всего просто замерзну. Там мороз…
– Что ты несешь, дурища!
– А зачем мне жить, если в один день и отец и мать меня предали! – вопила я.
– А ну замолчи! – и он плеснул мне в лицо холодной водой, – рано тебе еще, милая моя, истерики закатывать, носом не вышла! Соплячка! Предали ее! Дура, – кипятился отец. Я никогда его таким не видела. – Ты что, считаешь себя центром вселенной? Думаешь, ты вправе распоряжаться чужими жизнями? Подумаешь, мамин муж тебе замечание сделал! А родной отец решил жениться… Такое бывает! Ты скажи спасибо, что у тебя и отец и мать живы и заботятся о тебе…
– Какая трогательная забота! Ты живи, Фаина, с этими земноводными, а я себе в Италии буду жить.
В этот момент раздался звонок в дверь.
– Невеста твоя приперлась?
– Нет. Она в Италии. Скорее всего, это мама. Звонок повторился.
– Не открывай!
– Еще чего!
Это и в самом деле была мама.
– Виталий, она у тебя?
– Да, куда ж ей еще идти… Заходи.
– Фаина, не прячься! Что в самом деле случилось? Чего ты взбеленилась?
– А ты не понимаешь? Твой эсэсовец лезет в мою личную жизнь! А ты его поощряешь! Ты вообще готова перед ним на задних лапках плясать, потому что он, видите ли, тоже любит порядок! Орднунг юбер аллес![1]
Отец легонько усмехнулся.
– Прекрати глупости! – поморщилась мама. – Люди разные бывают, и, поверь, любовь к порядку не такое уж дурное качество.
– Если эта любовь не маниакальная! – крикнула я.
– Леля, это даже хорошо, что ты приехала, надо поговорить.
– О чем говорить среди ночи! Мне с утра на работу.
– Ну что ж, вольному воля. Но в таком случае Фаина останется у меня.
– Об этом не может быть и речи. Ты плохо на нее влияешь.
– Я останусь у папы!
– С какой стати? Тебе утром в школу! А ты уроки не сделала. Таскалась с этим парнем! О чем вообще ты думаешь? О чем угодно, кроме учебы… Короче, бери сумку и поехали домой.
– Леля, я обещаю тебе утром отвезти Фаину в школу.
– Нет. Нельзя создавать прецедент. Она теперь, чуть что не по ней, будет бегать к тебе, а это неправильно. К тому же я не знаю, на что она может тут наткнуться… Это не лучший пример для девочки в ее возрасте.
– На что бы я тут ни наткнулась, это будет нормальнее, чем этот твой… рыбец.
Отец фыркнул.
– Фаина, или ты сию минуту едешь со мной, или…
– Или что? – вдруг разозлился отец. Мама вдруг испугалась. Махнула рукой.
– Ладно, но утром ты привезешь ее в школу. Она ушла.
– Папочка, спасибо.
– Да, дочь, задала ты мне задачку.
– Какую задачку? Утром сбагришь меня в школу, а сам упорхнешь в свою Италию. И даже не вспомнишь обо мне.
– Ну ты и дура! Думаешь, это так просто – упорхнуть в Италию? Боюсь, на это уйдет около года.
– Да? – обрадовалась я.
– Да. И до отъезда ты будешь жить здесь.
– Ура!
– Но у меня будут некоторые условия.
– Что угодно!
– Ладно, с этим мы разберемся! А сейчас спать! Квартира у него была двухкомнатная. Он постелил мне в большой комнате на диване.
– Папочка, спасибо тебе! Но что будет дальше, когда ты все-таки уедешь?
Он посмотрел мне в глаза, погладил по голове, поцеловал в нос.
– Я что-нибудь придумаю. Но предупреждаю – взять тебя с собой в Италию не удастся. Не та у нас страна. Так что об этом не мечтай. Но и не бойся, я не отдам тебя на съедение маминому рыбцу. Кстати, хочу заметить, ему кликуха «рыбец» не подходит. Ты небось думала, что рыбец мужское название рыбы?
– Да, а что?
– Рыбец – это такая вкусная копченая рыбка… Ох, слюнки потекли. Пусть лучше он у нас будет… судак.
– Но судак тоже вкусный!
– Да? Ну что ж, пусть он будет… Медуз.
– Папа, это гениально! Он же медик, врач по УЗИ.
Так с тех пор маминого мужа мы между собой иначе как Медузом не звали.
А вскоре выяснилось, что мама беременна. Этот факт в значительной степени способствовал тому, что мама не очень возражала против моего переселения к отцу, а Медуз так и вовсе был рад без ума.
– Папа, – спросила я однажды вечером, когда мы с ним пили чай с печеньем, которое я сама испекла по рецепту папиной сестры тети Сони. – А как ты мог жениться на маме? Вы же такие разные!
– А это был брак по страсти! Я влюбился в свою противоположность. Она была такая красивая, спокойная, мне казалось, она сумеет как-то повлиять на мою сумасбродную жизнь… Одним словом, запомни, дочка: жениться надо не по страстной любви…
– А как? По расчету? – закричала я.
– Видишь ли, в твоем возрасте этого еще нельзя понять…
– А ты попробуй объяснить.
– Хорошо, попытаюсь. Вот, допустим, встретились два человека и влюбились до безумия. Бывает так? Сплошь и рядом. И, движимые этой безумной влюбленностью, женятся. Не взирая ни на что и ни на кого. Негде жить? А как же рай в шалаше? Не на что жить? Ничего, как-нибудь! И все в таком роде, главное, чтобы любимый человек, верх всех совершенств, был рядом. А потом неустроенный быт, отсутствие денег, несовпадение вкусов, раздражающие привычки… Короче, в браке по любви открываются недостатки. Усекаешь?
– Допустим, – фыркнула я. Мне казалось, что главное – это любовь.
– А вот когда женятся по расчету, только не думай, что расчет – это вопрос денег. Отнюдь. Так вот, когда по расчету, без слепой любви, с открытыми глазами, в браке открываются достоинства друг друга… И зачастую это приводит к любви, настоящей, куда более долговечной, чем брак по страсти.
– А ты на своей Карлотте женишься по расчету?
– В известной мере да. И она за меня выходит тоже в некотором смысле по расчету.
– Тогда я не понимаю.
– Чего?
– Какой у тебя расчет, в общем-то ясно. Ты уезжаешь в свободную страну. Это раз. Она, кажется, небедная… Это два. А ей-то что за радость?
Отец улыбнулся, щелкнул меня по носу.
– А она меня любит. И еще верит в меня. И в то, что спасает меня от советской власти…
– То есть она выходит за тебя по любви, а ты женишься по расчету?
– Тупой максимализм юности. Я тоже люблю ее. Просто наши отношения уже миновали стадию бешеной влюбленности. Им уже девять лет, и мы оба пришли к выводу, что сможем быть вместе. Это только у нас в Союзе женятся очертя голову в двадцать лет. В Европе это уже не модно. Зато там и разводов куда меньше, чем у нас. Поэтому мой тебе совет, дочка, не спеши бежать замуж! Я убежден, что ты меня вряд ли послушаешься, но все-таки запомни этот разговор.
Но я, разумеется, о нем забыла, когда по уши влюбилась в своего первого мужа.
Отец уехал, оставив меня в своей квартире под присмотром тети Сони, которая жила в соседнем подъезде. И этот присмотр был почище любого другого. Я дружила с ее сыном, моим двоюродным братом Федякой. Тетя Соня, дядя Юлик и Федяка стали для меня настоящей семьей. Но жила я все-таки одна. Хотя тетя Соня строго следила за тем, чтобы я не развела в квартире бардак. Но, видимо, мамины гены все же сказались, и я тоже любила чистоту, но не маниакально. Тетя Соня и готовить меня научила, хотя обедала и ужинала я у них.
– Пригодится, когда замуж выйдешь. Да и вообще, женщина, не умеющая готовить, не совсем женщина, даже если она красуется на экране.
А мне это нравилось! Иногда ко мне приходили подружки, и я удивляла их каким-нибудь пирогом или тортом.
Мальчишки рано начали проявлять ко мне интерес, но у меня большого интереса не вызывали.
Первый раз папа приехал через год. Он неузнаваемо изменился. Раньше это был такой московский сибарит, циник, красавец и бонвиван. А теперь… Никто не мог предположить, что жизнь так круто его поменяет, вернее, он так круто поменяет свою жизнь.
Отец пошел работать в информационное агентство и практически не вылезал из горячих точек. К тому же он здорово похудел, отрастил бороду, выглядел моложе и спортивнее.
– Я живу полной жизнью, Сонечка! – говорил он сестре. – Я здесь застоялся, хоть и работал немало, но разве сравнишь! Я чувствую себя человеком, мужиком, я не вру на каждом шагу, попадая, скажем, в Афганистан или Никарагуа… Меня первый раз отправляли с большими сомнениями, под поручительство тестя, но мой репортаж был оценен по высшему классу, я получил престижную премию…
Он захлебывался, его распирало от гордости… Он привез кучу подарков всем, был весел, но не забыл привезти мне приглашение и сам же со мной ходил по всем инстанциям, в результате мне дали разрешение поехать к нему на месяц. И хотя в июле стояла жуткая жара, я бегала по Риму, ошалев от счастья. И влюбилась в этот город с его историей, красотой и огромным количеством бездомных кошек.
Отец и Карлотта, которая мне очень нравилась, жили в огромной квартире на знаменитой Виа Мар-гутта. Там было так необычно и красиво. Этажом ниже жил дед Карлотты, знаменитый итальянский галерист, сухонький смешной старичок, который при виде меня всегда восклицал: che bellezza[2] и больно щипал меня за предплечье. Я вскрикивала, а он совал мне невероятно вкусную большую конфету. Однажды Карлотта обнаружила у меня на предплечье синяк.
– Что это? – спросила она.
Я промолчала. Мне неловко было доносить на старичка.