— Я тебе постелю на втором этаже, — сказала Сельма, — твой туалет — справа.
— Ты уходишь?! — удивился он.
— Оскар, впереди целый месяц, наговоримся.
Он просидел всю ночь у остывшего камина. Он вылакал весь аперитив и съел все 12 видов сыра.
Утром, в халате, появилась Сельма.
— У тебя такая постель, — сказала она, — будто ты не ложился.
— Ты права, — ответил он, — я спал под столом.
— Оскар, в Дании под столом не спят.
— Под чем спят в Дании? — спросил он.
Следующие три дня она рассказывала ему о покупке дома.
— Понимаешь, если б мы его не купили тогда — сегодня б он стоил в три раза дороже. Лес дороже. Стекла — дороже.
— Кирпич? — поинтересовался он.
— Дороже, — подтвердила она, — всё! Я уж не говорю о земле. Земля всё время дорожает!
— Как на кладбище? — спросил он…
Вторая неделя была посвящена завещанию.
— Я сегодня не спала всю ночь, — жаловалась Сельма, — переписывала завещание.
— Опять? Ты же переписывала его вчера!!
— Я переписываю его все время. Я меняю… Я решила отдать тебе второй этаж… а лошадь — Олафу. Ты всё равно на неё не залезешь. И потом, как её доставить в Ригу?
— А как доставить второй этаж? — спросил он.
— Действительно! — Сельма удивилась, — я об этом не подумала.
И пошла переписывать.
Он умолял её не говорить о наследстве и ничего ему не оставлять.
— Живи! Я умру раньше тебя — у нас нет мыла, сыров, камина. На лицо все симптомы — я уйду раньше!
— Не торопись, — сказала она, — я тут кое‑что переписала. Возьмешь катер, сыр, селедку и мыло — ты говоришь, у вас мыла нет?
Как только я умру — ты сядешь за штурвал и поплывешь с мылом в Ригу.
— Прошу тебя, — умолял он, — не говори об этом! Почему ты всё время говоришь о смерти?! Давай поговорим о жизни!
— В Дании не говорят о жизни, Оскар.
— О чем говорят в Дании? Давай поговорим о том, о чем говорят в Дании.
Она на секунду задумалась и начала о налогах.
— Ты знаешь, сколько мы отдаем государству?
13 процентов на страховку, 24 — подоходный, 8…
Она все считала и считала — получалось около 140 процентов!
Они отдавали государству больше, чем зарабатывали. В конце концов оказалось, что они — нищие.
— Что мы купили за всю жизнь? — жаловалась Сельма — этот замок, башня которого всё время падает? Табун лошадей? Яхту, которая уже текла, этот «Порш» и дачу у моря, которую продувают ветры? Ты купил дачу?
— Я не купил ещё дома, — ответил он.
— Что же ты делал с деньгами? — удивилась она, — у вас такие низкие налоги. Где все твои деньги?!!
— Истратил на сыр, — сказал он…
Затем налил себе коньяку.
— Конечно, жизнь — это цирк, — сказал Оскар, — но почему это одни все время ходят по проволоке, а другие — по ковру?
— Эквилибристка я, а не ты, — сказала Сельма. — Это я всю жизнь ношусь по проволоке. Потому что все твои тюрьмы не стоят одного моего мужа. Ты хотя бы из тюрьмы выходил. Я — нет. Поэтому я эквилибристка, Оскар, я!
— Почему ты за него вышла, Сарра?
— Я Сельма, Оскар, Сельма, я тебе уже говорила.
— Прости, я не могу слышать это имя. Я сидел в лагере почти с таким же названием. И потом, там, на дюнах, что я тебе кричал — Сельма или Сарра?
— Он ещё помнит эти дюны, — вздохнула она.
— Я не помню, я там живу! Ты забыла, я приехал из Риги.
Я живу в Риге!
— И поэтому ты стал Оскаром?
— Радость моя — я же живу среди латышей — по — твоему я мог оставаться Пейсахом? Мы в рабстве, а ты — на свободе!
— Оставь меня в покое — он называл меня Сельмой — я стала Сельмой. Я за него вышла потому, что он порядочный и честный.
— Откуда ты все это узнала? Он все время молчит.
— Оскар, мы в Дании, тут все молчат. Мы все узнаём по молчанию.
Чтобы узнать человека, надо с ним помолчать. У вас съесть пуд соли, выпить цистерну коньяку, у нас — помолчать. Вот ты всё время болтаешь, и мой муж до сих пор не может понять, кто ты.
— Как ты можешь понять, что он не может понять? — спросил Оскар, — Он с тобой говорит?
— Молчание, — объяснила Сельма, — молчание — разное! Ты не заметил, как молчит мой муж и как молчат мои дети?
— Не совсем, — сказал Оскар.
— Дети молчат возвышенно, — продолжала она, — поэтично, восторженно, он — пусто, холодно, бездушно, за его молчанием ничего не стоит. Она поднялась: — И всё. Пошли. Уже обед! Не надо опаздывать на обед…
— Опять, — Оскар испугался, — каждый день обед?! Сарра, прости меня, я не пойду. Я б лучше спустился в шахту. Это легче. Сидеть два часа, рассказывать анекдоты, смешить — и получать за это молчание, пусть даже возвышенное. Это хуже пощёчины. Я не пойду!
— Как хочешь. Кристен приготовил суп из лосося. Он обидится и перестанет с тобой разговаривать…
Оскар сидел и молча хлебал лососевый суп…
— Скажи «вкусно», — шепнула Сельма, — ты видишь, Кристен спрашивает. Скажи «вкусно»…
— Вкусно, — криво улыбнулся Оскар.
Кристен вытер салфеткой губы.
— Он тебя благодарит, — объяснила Сельма, — спроси, как он его готовит.
— Как вы его готовите? — спросил Оскар.
Кристен достал огромную сигару, осторожно зажег её и задымил, любовно глядя на Оскара. Он дымил минут семь.
— Ты понял? — спросила Сельма.
— Да, да, конечно, я только не расслышал, сколько соли, — ответил Оскар.
— Потому что о соли он ничего не говорил, — объяснила Сельма, — мы на бессолевой диете.
— Ещё пару месяцев, — произнес Оскар, — и я начну понимать по — датски.
Кристен протянул Оскару сигару, тот вставил её в рот.
Кристен сделал какой‑то жест рукой.
— Кристен говорит тебе, что сначала надо обрезать.
— Скажи ему, что я курю необрезанные, — отчеканил Оскар, — достаточно, что обрезан я! Пусть курит обрезанные тот, кто не обрезан.
Кристен и Оскар дымили, уставившись друг на друга. Это продолжалось минут семь. У Оскара выступил пот. Пересохло в горле. Сигару он курил впервые.
— Ну, хватит, — сказал он, — очень интенсивная беседа. Я не успеваю за его мыслью.
Он встал:
— Данкешен.
— Подожди, а второе? — удивилась Сельма, — ещё есть второе — семга с осетриной.
— В шахте, — сказал он, — семгу — в шахте!
И вышел.
Он шел по датскому городку, название которого вот уже третью неделю не мог запомнить. Что‑то вроде Мём — стрём — шмём. Он уходил далеко, в порт, смотрел на корабли, на рыбаков, думал о своей жизни, потом возвращался — и долго плутал — не мог найти дома своей сестры, и тогда доставал бумажку, на которой было написано: «Фру Сельма Петерсен, QRSTEDS VEJ, IL», показывал её кому‑нибудь — и его всегда доводили, доброжелательно, без слов.
День был похож на день — обеды, лососи, Кристен, Свенс, проценты, вечера у камина.
Самое страшное — были вечера у камина.
Днем он ещё мог уходить, болтаться по городу, глазеть на эту новую жизнь. У камина надо было сидеть!
— В Дании вечером сидят у камина, — говорила Сельма.
И он сидел. И молчал. И ждал десяти часов. Били куранты.
Кристен жал руку. Откланивался. Вставала Сельма.
— Я тебе постелю? Туалет справа.
— Почему ты мне всё время это повторяешь?! — взорвался Оскар.
— Ты дважды сходил в туалет Кристена. Он торопился на работу — а туалет был занят.
— Он мог сходить в мой.
— В Дании в чужие туалеты не ходят.
Он стал убегать с утра. Шатался в порту. Ел селедку с луком. Листал книги на непонятном языке, тянул пиво, наблюдал за людьми…
Он уходил с завтраков. Не являлся на обеды, сестра шумела, они ссорились. Он мечтал, чтобы камин сгорел. Тот светился пламенем, но не сгорал.
Однажды синим датским вечером, когда куранты пробили девять и оставался ещё час, целый час, он вдруг вспрыгнул на мраморный столик с аперитивами, опрокинул «Шерри — Бренди» и начал отплясывать «Фрейлахс». Руки его летали, язык цокал, глаза блистали. Датчанин мирно курил.
— В Дании на столе не танцуют, — сказала Сельма.
— Что делают в Дании?! — спросил он, — вешаются?! Я повешусь!!
Где крюк? Где веревка? Я повешусь! Зачем я отказался от места на кладбище? Кристен, дружище, почему ты открываешь свой рот, только чтоб зевнуть? Сельма — Роха, оставь себе катер, но скажи мне тёплое слово! Почему, когда ночью вы сходите — вы говорите о кронах?!
— В Дании… — начала Сельма.
— Задушу! — сказал он, — в Дании душат? Задушу!!!
Он выбежал в ночь и порвал бумажку с адресом, он хотел затеряться, сгинуть! Его привели домой добрые люди, доброжелатели, с улыбкой.
Ночью Сельма вызвала Ивара, их брата. Он прилетел первым самолетом. Она встретила его в аэропорту взмыленная, возбужденная, путающая датский и идиш.
— Забери его, — начала она, — или я повешусь сама или повешу его!
Я не знаю, что делать — ничего ему не нравится, называет меня Саррой, ходит в туалет мужа, завещание его не интересует, забери его, Ивар.
Она продолжала орать на эскалаторе, в машине.
«— Она орёт даже с закрытым ртом», — подумал Ивар.
Он решил быть миротворцем — он обнимал Оскара, во всем ему поддакивал, утешал и, наконец, решил увезти его. Показать ему Скандинавию и первым делом — Осло.
— Зачем мне Осло? — удивился Оскар, — я молчал в Дании — теперь буду молчать в Норвегии?
— Тогда махнем на Мальдивы.
— К каминам?
— Там нет каминов — пляж, океан, пальмы. 7000 километров.
— В такую даль?! Не хочу.
— А что бы тебе хотелось?
— Что б мне хотелось?.. Ходить во все туалеты, справа и слева, чтобы Сельма стала Саррой и взорвать камин. Я хочу взорвать камин!
— Пойдём, сначала пообедаем, — предложил Ивар.
— Зямка, я не голоден, поверь мне.
— Меня зовут Ивар, — сказал он.
— С каких это пор?
— С тех пор, как я в Норвегии.
— Ты хочешь сказать, что ты — норвежец?
— Да, если хочешь.
— А дети?
— Тоже.
— Бедные мама и папа. Слава Богу, что они не дожили до датчан и норвежцев.