— Михель, — говорил дядька, — когда женимся? Тебе уж, вроде, за сорок.
— 38, — уточнял Зовша.
— Пора, брат, пора, — говорил дядька, — всё равно пора.
Зовша раскрывал «Библию»:
— Бледнокожий еврей Северного моря, — читал он, — не должен жениться раньше 38!»
— Варт, — говорил дядя, — варт а вайленке, в прошлом году, кажется, было 37?
— Вкралась ошибка, — объяснял Зовша, — 38!
Ошибка у «министра» вкрадывалась в этот пункт ежегодно.
Я его знал 15 лет — и этот пункт уже существовал и тогда — и «бледнолицый еврей» и «северное море». Но цифра была — «24». Потом она превратилась в «25», в «26». И так дошла до «38».
— Пора тебя снимать с «министра любви», — смеялся дядька…
На мясокомбинате к трехметровой каморке Зовши давали два ключа, и это было прекрасно, поскольку друзья часто уходили из хаты не только с девушками, но и с ключом. В таких случаях второй ключ был спасением.
Однажды, то ли из‑за того, что «министр» был в вечном изгнании, то ли оттого, что в тот день он написал немало сентенций и был чрезмерно усталым — он отдал оба ключа на один и тот же час.
Один — Рафику, лучшей фигуре взморья, саксофонисту и трубачу, второй — профессору Новодворцеву, светиле из Москвы, с которым Зовша познакомится только в этом сезоне.
Рафик брал ключ с 48–го года, Новодворцев — впервые. Он стеснялся, краснел, что‑то бормотал об урологической операции, которую он, единственный в Союзе, делал в один приём, сообщил об избрании его почётным урологом Оксфордского университета, и, наконец, попросил ключ.
— «Рислинг» под кроватью, — только и сказал «министр».
В десять минут второго ночи в убогой каморке Зовши появился почётный уролог с женой Рафика — Лузанной. Они познакомились три дня назад на дюне в Дзинтари. Когда у Лузанны схватило люмбаго. И профессор её выпрямил за 5 минут. Но за эти пять минут он потерял голову. У Лузанны её, видимо, не было никогда — она была чрезвычайно падка на всё столичное — профессоров, журналистов, актёров…
Профессор очень долго извинялся за «свою» каморку, говорил, что в этом году вернулся очень поздно с конгресса в Атланте и всё уже было сдано, заикался, краснел, что‑то красочно рассказывал про почки и затем погасил свет.
Без пятнадцати два в той же скважине заскрежетал второй ключ, и в каморку ввалился Рафик с женой Новодворцева Людмилой. Жена профессора была красивее почётного уролога и значительно моложе, а Рафик слыл местным Апполоном, и грех им было не познакомиться в ласковом море, на четвёртой мели.
Рафик не начал со своих обычных историй, он не сообщил, что только что с фестиваля в Сан — Себастьяне, где получил первый приз за вторую мужскую роль, а прямо завалил Людмилу в постель.
Почётный уролог спал — он был уже немолод. Атлетическая фигура Рафика свалилась прямо на него.
Профессор почувствовал, что задыхается.
— Лузанна, это вы? — спросил он.
Лузанна тоже почувствовала, что задыхается — на неё рухнула пышная Людмила.
— Профессор, это вы? — спросила Лузанна, — какой вы страстный!
И она жарко задышала.
— Ой, — закричала Людмила, — здесь кто‑то есть! Подо мной — женщина!
— А подо мной — мужчина! — сказал Рафик.
— Мне кажется, — сказал профессор, — на мне мужчина.
— А мне кажется — на мне женщина, — прошептала Лузанна, — включите свет, профессор.
— Я не могу встать, он тяжёлый.
— Кто это тяжёлый?! — заорал Рафик, — кто это в моей комнате?!
— Профессор, — сказал профессор.
— Что вы делаете подо мной?! — спросил Рафик.
— Позвольте узнать, что вы делаете надо мной? — возразил профессор. — Я — почётный уролог Оксфордского Университета!
— Василий! — завопила Людмила, — это — ты?!
— Нет, — ответил профессор, — это не я.
— Ах, не ты! — завопила Людмила и стала отчаянно бить профессора.
— Что вы делаете?! — кричала Лузанна, — вы лупите меня!
— Лузанна, — тревожно спросил Рафик, — это ты?!
— Нет, — сказала Лузанна, — не я!
— Ах, паскуда! — вскричал Рафик и начал колошматить Лузанну.
— Позвольте, позвольте! — вопил профессор, — ошибка! Вы бьёте меня!
— Тварь! — Рафик продолжал колошматить профессора, — как ты могла переспать с гоем?!
— Извиняюсь, — профессор был возмущён, — что значит — с гоем?!
Я почётный член! Не ожидал в своей комнате таких расистских речей!
— Спать с гоем?! — продолжал вопить Рафик.
— Заткнитесь! — сказала Людмила, — вы можете спать с русской, а мой муж — светило! — не может с какой‑то еврейкой?!
— Что значит с какой‑то?! — Рафик был возмущён, — это моя жена!
— Это ты, Рафик?! — несколько запоздало спросила Лузанна, — это ты, паршивец?!
— Нет, не я, — ответил трубач и саксофонист.
— Ничтожество, привёл гойку! — завопила Лузанна, — меня мама предупреждала — «он волочится за гойками!»
— Тихо, тихо, — вступил профессор, — не будем ругаться! Бренный мир!.. Неужели даже в кровати мы не можем забыть про национальность? Давайте хотя бы в постели будем интернационалистами.
— Заткнись, интернационалист, — попросила Людмила, — в кровати надо быть мужчиной, а не интернационалистом.
— В кровати надо быть женщиной, — заметил профессор.
— На что вы намекаете? — возмутилась Лузанна, — это я не женщина?!
— Оставьте меня в покое, — попросил профессор, — это так, общефилософски. Я — за любовь! Я люблю всех! Я не делю людей — у меня все друзья евреи!
— Получите, профессор, — Рафик хрястнул уролога по шее.
— За что, простите?
— У кого все друзья евреи — тот антисемит! Вы не знали?
— Ах, так. — профессор встал, — мне здесь больше нечего делать! — Пойдёмте, Лузанна!
— Что?! — возмутился Рафик.
— Пардон, Людмила…
Назавтра почётный уролог с супругой покинули балтийские берега…
Весь сезон пляж только и говорил об этой истории.
Рассказывали, что профессор отбил Рафику почки и впервые испробовал на нём новую операцию, которая прошла успешно, за что профессор получил звание почётного уролога Кембриджского университета.
Рафик ничего не мог возразить, поскольку вместе с Лузанной эмигрировал в Польшу.
Другие утверждали, что Рафик, в приступе бешенства, так и не включая свет, откусил почётному урологу член и профессор сам на себе провёл уникальную операцию, за что стал членом — корреспондентом академии наук Индонезии.
Третьи говорили, что и Людмила, и Лузанна, видимо, после непродолжительного лежания друг на друге, стали активными лесбиянками и поселились в Паланге…
Тяжелее всех эту историю перенёс Зовша. Он даже заплыл за четвертую мель и выбросил второй ключ в море…
Неизвестно, сколько бы ещё пляж болтал обо всём этом, если б не произошло событие, затмившее историю с профессором, саксофонистом и их жёнами.
В начале августа, в ночь с субботы на воскресенье, то есть в самую горячую ночь, Зовша не дал своего ключа. Никому!
— Ключ нужен мне самому, — объяснял он всем просившим.
На пляже это вызвало настоящий шок.
Даже старожилы, которые клеили чувих ещё при Ульманисе, не помнили, чтобы Зовша оставлял на ночь ключ себе.
— Зачем? — шумел пляж, — у него ведь никогда не было чувих!
На пляже собирались компании, никто не играл в «преферанс», никто не купался, хотя вода была за 20 градусов. Все только и говорили:
— Неужели у Зовши баба? Неужели у «министра» — чувиха?!
Все напрягали память, но никто не вспоминал, чтобы видел Зовшу с девушкой.
— В буржуазной Латвии. — заметил Нолик, — я его с девочками не видел.
— А кто видел в социалистической? — пожал плечами Амик.
Было сильное подозрение, что «министр любви» — невинен.
— Быть впервые с женщиной в 38! — сказал Зусман, — это небезопасно. Надо как‑то ему помочь.
— Что вы имеете ввиду, Зусман? — спросил Зорик.
— Я не знаю… Но так это оставлять нельзя…
Нужно сказать, что Зовшу очень любили. За открытость, доброту, готовность отдать последнюю десятку. Для свиданий он одалживал свой галстук, рубашку, мокасины. Половина чувих была заклеена в его плавках — в те годы мало кто имел нейлоновые плавки, а клеить в длинных сатиновых трусах было как‑то неудобно.
Его любили не только за ключик, «министра любви».
И вдруг разнёсся слух, что Авербах видел Зовшу с чувихой, летом 49–го.
Все побежали к Авербаху. Он ел куру, приготовленную тёщей.
— Дa, — подтвердил Авербах, — 24 июля! А вы что, не помните знаменитое дамское танго?!
И тут многие вспомнили давнюю историю, ушедшую в забытьё.
…Была суббота и утром Зовша пошёл на галантерейный рынок у вокзала, к Лазарю, за польским коверкотовым костюмом.
Лазарь обещал ему костюм уже три года, но костюма всё не было.
— Что ты хочешь? — разводил руками Лазарь, — я — не Польша! А Польша не присылает.
И вот вечером в пятницу он позвонил и сказал загадочную фразу:
— Ещё Польска не сгинела.
Зовша всё понял и утром потащился на рынок. Лазарь провёл его в кладовку, долго рылся в тряпье и, наконец, достал сверток в целлофановой обёртке.
— Польский коверкот, — сказал он, — они получают его из Голландии… Обычно я беру за это сотню, но с тебя — 50! И ключ, на две ночи.
— Почему на две, Лазарь?
— Я не молод, Михеле, мне нужно время, — объяснил Лазарь. — И потом — отдых «до», отдых «после». Поймёшь, когда тебе будет столько лет, сколько Лазарю.
— Хорошо, — сказал Зовша, — две ночи! А какой размер костюма?
— Это не играет никакой роли, — заметил Лазарь, — пришёл всего один.
Костюм оказался как литой. Можно было подумать, что Польша шила прямо на сутулю фигуру Зовши, с учётом разницы высот
плеч.
И вечером, в этом костюме, начистив мокасины и надев бабочку, он пошёл на танцплощадку санатория «ГУЛАГ» и встал, как обычно, в тень, под сосну, чтоб его никто не видел. Тут объявили дамское танго и заиграли «Тёплый вечер». Зовша поправил бабочку и прочистил горло — на него двигалась плотная дама, белые волосы её развевались, каблуки стучали прямо Зовше в висок.