Он не разрешил Вениамину Григорьевичу пойти ни ночным сторожем, ни почтальоном, ни разносчиком рекламы одного известного института красоты.
И тогда Вениамин Григорьевич задумал роман об изгнании евреев из Испании.
Самого его изгнали из России, но он почему‑то не сомневался, что до России его изгнали из Испании.
«— Об изгнании надо писать по порядку», — говорил себе Вениамин Григорьевич.
Узнав об этом, Чуднис лишился речи, затем осушил свой «пастис», достал тысячу и сунул Вениамину Григорьевичу в рот.
— Молчите, — сказал он, — этот от одного издателя. Чтоб вы не передали никому. Молчите, Бен! Безусловно, это капля в море. Вам надо будет поехать в Севилью, Гренаду, в Иерусалим, пожить там, проникнуться, но деньги мы найдем. Деньги в этой стране валяются на дороге, надо только эту дорогу найти.
И он пошел, — видимо, искать дорогу. И вскоре позвонил.
— Ровно в 14, в «ДОРИАНЕ». Если я не приду — значит, умер.
На этот раз он пришел со списком.
— Что это? — спросил Вениамин Григорьевич.
— Список евреев, шедших с нами по дороге изгнания…
— Всего два? — удивился тот.
— …и пришедших к деньгам, — добавил Чуднис. — Это немало — банкир Гинц и владелец музея Да Коста. Вы не против, если мы начнем с владельца? Кончайте кофе — он ждет нас в своем музее.
Да Коста был в панике — только что оказалось, что одна из его картин — подделка. Он был убит.
— Все фальшь, — повторял он, — вся наша жизнь — фальшь! И ваша идея. Что вы знаете об изгнании? Вы что — шли тогда, пятьсот лет назад? Вы всходили на костер? Мне надоели подделки. Я не дам на вашу идею ни сантима. Хотите — я могу вас взять смотрителем. Вы будете работать в испанском зале — портреты Фердинанда, Изабеллы, пейзажи родной Андалузии.
— С удовольствием! — согласился Вениамин Григорьевич, — вы не представляете, какая это возможность бросить писать! Вы не представляете, какой я смотритель — я буду смотреть в оба!
— Вы сумасшедший, Да Коста, — завопил Чуднис, — еще один сумасшедший. Перед вами великий писатель, он не был на костре, но он умеет писать. Зачем вы только вышли из Испании, лучше б вы уж остались там, марраном, вы подделка, Да Коста, — кричал он, — вас еще не проверяли эксперты?..
После этих слов оба изгнанника были изгнаны. На этот раз — из музея.
— Не печальтесь! — шумел Чуднис. — Жизнь прекрасна. Она готовит нам сюрприз. Надо только уметь ждать. Давайте не будем откладывать — и позвоним банкиру.
— А если у него обнаружились фальшивые деньги?
— Не валяйте дурака. Пошли звонить. У вас есть сорок сантимов?
— У вас есть телефон? — спросил Вениамин Григорьевич.
— Телефон не проблема, — ответил Чуднис, — когда офицер связи…
Телефон нашли к весне.
— Вот, позвоните. И в 14 в «Дориане», если я не приду — значит, умер.
В тот раз Чуднис был уже выпивший. Вениамин Григорьевич заметил, что он стал быстрее пьянеть.
— Ну, вы позвонили? — спросил Чуднис.
— Да.
— И что он вам сказал?
— Vous — etez bien cher monsier Guintz!
— Мне то же самое. Наступила эпоха автоответчиков, дорогой Бен. Незачем уметь говорить с людьми! Надо учиться говорить с автоответчиками. Попробуем изложить проблему ему, хотя он никогда не был в Испании.
Целый час Вениамин Григорьевич рассказывал о своей идее, и автоответчик слушал внимательно, не перебивая, затаив дыхание. Потом они звонили еще месяц, и все время были «…cher monsier Guintz».
И однажды услышали густой голос.
— Говорит Гинц, — сказал голос, — я получил ваше испанское послание. Позвоните мне по телефону 78–4554, в четверг, в тринадцать ноль — ноль по Гринвичу.
— Это победа! — вскричал Чуднис, — пошли покупать билеты в Мадрид.
Они заказали билеты, гостиницу, и весь вечер пировали в испанском
ресторане.
— Требуйте сто тысяч, — настаивал Чуднис, — ни копейки меньше.
Два года работы, разъезды, и потом — вы должны еще жить. Вы не против, если я закажу немного «Хереса»?
— Пару бутылок, — сказал Вениамин Григорьевич.
— В вас мавританская кровь, — заметил Чуднис.
Они напились до чертиков, до утра плясали «Фламенго» с красавицами, Чуднис запутался в конце концов в широкой юбке, рухнул, требовал «Хереса» и пил за красавиц, за Кордову, за Халифат.
Потом Чуднис взял единственный в городе экипаж, посадил туда Вениамина Григорьевича, несколько красоток и под игристую «Гранаду» поскакал по ночной набережной…
Проснулись они только в четверг. Было без пятнадцати час, по Гринвичу.
— Вы — черный, — сказал Чуднис, — вы испанец! Звоните!
Вениамин Григорьевич набрал заветный номер.
— Гинц слушает, — донеслось из трубки.
— Это Вениамин Григорьевич, — сказал он.
— Ваша мечта — не товар, — сказал Гинц, — я не дам на нее ни сантима. Но я бы взял вас своим учителем русского языка. Как, кстати, по — русски «le cochon»?
— Свинья, — печально сказал Вениамин Григорьевич.
— Сфиня? — переспросил Гинц.
— Свинья, — поправил Вениамин Григорьевич, — свинья.
— Ну я и говорю — финя, — раздраженно заметил Гинц.
Вениамин Григорьевич перестал поправлять. На счетчике было уже 24 франка. Свинья становилась слишком дорогой.
— Простите, мсье Гинц, — спросил он, — вы где?
— В «Мерседесе», — ответил тот, — в Буэнос — Айресе. Авенида Републикас… Я буду продавать России сфиня. Я хотел бы знать их язык.
— Сфиней? — позволил себе Вениамин Григорьевич.
— Я не слышу, — кричал Гинц, — тут Латинская Америка, на нас направляется карнавал. Говорите громче и медленно.
Цифра на счетчике перевалила за сорок.
— Я медленно не умею, — сказал Вениамин Григорьевич.
— Простите, в меня запустили конфетти. Вы меня слышите?!
— Да, да.
— Русский мне нужен быстро. За сколько вы можете меня обучить?
— Три года, — сказал Вениамин Григорьевич.
— Вы издеваетесь, амиго? Три года?!! Кто знает, что будет в России через три месяца? Через три года, возможно, русский уже не понадобится, и, наоборот, ваша мечта станет товаром. Мне нужен язык к 17 мая!
— Какого года?!
— Этого, амиго, этого!
— Так остается же меньше месяца?!
— Я выучил за месяц Талмуд! — сказал Гинц. — Или вы считаете, что ваш русский сложнее Талмуда?!
— Я ничего не утверждаю, — ответил Вениамин Григорьевич.
— «Не прелюбодействуй, — продолжал Гинц, — не кради. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего!» — в трубке послышался рокот турбин, — перезвоните мне через сорок минут, амиго, объявили посадку.
Вениамин Григорьевич опустил трубку. Рядом стояла мама.
— Ну, что слышно? — спросила она.
— Объявили посадку, — ответил Вениамин Григорьевич.
— Куда, Беня? — мама ничего не понимала.
— Узнаю через сорок минут, — ответил он.
Мама махнула рукой и пошла спать. Вениамин Григорьевич перезвонил ровно через сорок.
— Говорите медленнее и громче, — попросил Гинц, — мы идем на посадку.
— За месяц я не могу, — извиняясь, проговорил Вениамин Григорьевич.
— Я плачу 100 долларов за урок, — сказал Гинц, — вы это учли?
— Дайте год, — попросил Вениамин Григорьевич.
— Двести, — ответил Гинц.
— Спасибо, но за месяц мы не пройдем даже падежи!..
— А — аа! — завопили в трубке, — а — аа! Затем раздался страшный удар, какой‑то скрежет, крики.
— Что с вами, мсье Гинц? — заволновался Вениамин Григорьевич.
— Ничего, ничего, — говорил Гинц, — эти идиоты не умеют даже посадить самолет. Чтобы вы никогда не летали на «Бразилия эйрланс»! Подождите, ничего не говорите, я спускаюсь по трапу.
Трап стоил Вениамину Григорьевичу 16 франков.
В трубке раздался вздох облегчения.
— Слава Богу- я на земле. Слушайте меня внимательно, амиго. Мне не нужен язык Чехова. К чему мне «Три сестры»? Мне достаточно язык Тихомирова.
— Кого?! — кричал Вениамин Григорьевич.
— Министра торговли. Мне нужен торговый русский — «сколько?» «почем?» — коммерческий русский. И я не собираюсь там объясняться в любви! И потом, у меня блестящая память! Смотрите — «Сфиня!» вы сказали всего один раз, и я уже запомнил. Давайте начнем прямо сейчас. Первый урок будет сорок минут.
— Почему сорок? — не понял Вениамин Григорьевич.
— В Бостоне от аэропорта до моего отеля — сорок минут. И потом — здесь тихо, никаких карнавалов, я в «Мерседесе» один. Начинайте!
— По телефону?!
— А как же еще?! Я дома не бываю! Я выучил по телефону Талмуд — «Не желай дома ближнего твоего, ни жены его, ни вола его» — Или вы думаете, что русский сложнее Талмуда? Начинайте, мы уже на «Коменвелс авеню». Это всего тридцать три минуты…
Вениамин Григорьевич приподнял очки, протер глаза и скромно выругался по — русски.
— Что? — спросил Гинц.
— Начнем с алфавита, — сказал Вениамин Григорьевич, — «а, б, в»…
— Что вы там бекаете, — проговорил Гинц. — с какого алфавита?! Начнем со сфиней! Я же вам говорил, что буду продавать России сфиней! Чем вы мне можете заплатить за миллион туш сфиней?!
— В каком смысле? — спросил Вениамин Григорьевич.
— Газом? Нефтью? Бокситами?
— Я не совсем понимаю.
— Я не вас спрашиваю, я спрашиваю Тихомирова, — сказал Гинц, — валюты у них нет. Их рубли мне не нужны. Я не могу вам сейчас объяснять основы экономики. Переведите, пожалуйста: «Чем вы мне заплатите за миллион туш сфиней?»
— Вы хотите начать с такой фразы? — ужаснулся Вениамин Григорьевич.
— Да.
— Но она невероятно сложна!
— Май френд, я Талмуд учил по диагонали — «Каин, где Авель?!» Я Экклезиаста взял на приеме у президента Венесуэлы — «суета сует — все суета, май френд!» Книгу притчей Соломоновых — в «Кадиллаке», между Дурбаном и алмазными копьями. Итак: «Сколько вы мне заплатите за миллион туш сфиней?!»
Начался новый этап в жизни Вениамина Григорьевича. Мама его называла «телефонным». Почти каждый день он звонил — то в Сингапур, то в Японию, то на Мадагаскар. Где‑нибудь в три ночи Гинцу требовались две фразы, воспевающие перестройку.