— Я тоже всегда в миньяне, — вставил нищий.
— Вам за это хотя бы платят! — парировал Гросс.
— Хватит спорить! Довольно! — прервал раввин. — через час я уже должен быть там, — он указал куда‑то в сторону юго — запада, — ищите недостающих членов!!
— Я никого не буду искать, — сказала Эстер, — я останусь с Абрамом.
Хиля осталась тоже, Бен Кохба пошел налево по кладбищу, старик Эйнштейн — направо.
Кладбище было действительно бескрайним, самым большим в мире — на нем «жило» в три раза больше людей, чем в Вене. Если это можно было назвать жизнью. Тут покоились люди всех национальностей и религий, всеми цветами сияла мечеть, поблескивала луковицами церквуха, печально стояла синагога.
Кохба выловил двух членов, старик Эйнштейн — трех. Эйнштейн был горд своим уловом.
— Можете отпустить бухгалтера Гросса, — сказал он.
Лицо его светилось гордостью — два выловленных им члена были в оранжевых буддийских халатах, с небольшими косичками сзади, третий носил белый бурнус.
Улов Кохбы был менее значительным — двое шотландцев из Шеффилда в клетчатых юбках.
Раввин потерял речь. Он долго пил какую‑то гадость, предложенную ему нищим. Наконец, речь вернулась.
— Кого вы привели? — сипло спросил он.
— Мужчин, — ответил старик Эйнштейн, — все пятеро — мужчины, эти двое в юбочках — тоже.
— Причем здесь мужчины?! — раввин вознес руки.
Эстер сидела безучастно. Сын молчал. Слово брал все время старик Эйнштейн.
— Кто вам, наконец, нужен? — спросил он, — женщины не подходят! Мужчины — не подходят! Из кого состоит миньян, в конце концов?!
— Из евреев, — выдавил раввин, — миньян — не европейский парламент! И даже не Кнессет! В него могут входить только евреи, — он с интересом рассматривал выловленных. — Где вы их поймали?.. Почему вы пошли на чужие территории? Вам мало своей?..
— Театр абсурда, — произнес сын.
— Тут нету границ, — произнес Эйнштейн, — мы шли, куда хотели. Никто не спрашивал паспорта. Я спросил: «Вы пойдете на миньян?» — они согласились.
— Хотели заработать, — сказал нищий, — но, слава Богу, миньян — это только евреи! Иначе я б разорился, — он повернулся к детям разных народов: — Можете быть свободны…
Раввин посмотрел на часы.
— Боже, меня уже ждут там. — рука опять полетела на юго — запад, — прошу вас, хватайте такси, гоните в город, в это время там полно евреев –
у Оперы, на Грабен, на Юденплатц. Нам не хватает всего четверых! Фир менч! Без бурнусов и юбочек!
Старик Эйнштейн и Кохба взяли такси. Они ехали молча.
— Эйнштейн, — наконец сказал Кохба, — вам не кажется, что откуда‑то доносится смех? Я слышу его все время, будто прибой…
— Я вам честно скажу, — ответил Эйнштейн, — я глуховат.
…На Юденплатц они встретили большую группу евреев. Сгрудившись вокруг памятника Лессингу евреи с аппетитом жевали фалафели. Великий философ незаметно глотал слюну…
— Что за вопрос, — сказали евреи, — мы в Вене на один день, мы еще не видели этой оперы, чтоб она сгорела, но мы все едем на миньян! Что за вопрос?! Святое дело!.. Куда ехал усопший?
— В Лос — Анджелес, — выпалил Кохба, — он ехал в Лос — Анджелес!..
На Юденплатц стало тихо.
— Та — ак, — протянули евреи, — мы в Вене на один день. Мы еще не слушали оперы. Приехать из Тель — Авива в Вену и не услышать «Розен Кавалир»?!!..
Эйнштейн чувствовал себя виноватым.
— А клигер!! — повторял он, — не мог сказать, что ваш папа ехал в Израиль!
— Не кляните себя, — сказал Кохба, — он туда хотел. Он поехал в Штаты из‑за меня. Если б я не поселился в Лос — Анджелесе — у нас бы уже был миньян. Но я люблю Лос — Анджелес, старик Эйнштейн, — ай лав Лос — Анджелес!
— Ду ю лав Лос — Анджелес?!! — на них двигалось несколько громких, с золотом в ушах загорелых мужчин с магендовидами на шеях и с золотом в ушах — мы, — тоже! Они начали обнимать Кохбу, хлопать его по спине, плечам.
— Эйнштейн, — сказал Бен, — возьмите их на себя. Я сегодня не в настроении видеть загорелые лица…
— Это миньян, — сказал Эйнштейн, — вы не понимаете, что это миньян!
Он обратился к американской группировке:
— Вы уже слушали оперу?
— Мы не ходим в оперу, — ответили американцы, — мы пьем пиво, ездим на лошадях и приглашаем вас покататься с нами.
— Май френдс, — сказал Эйнштейн, — сегодня не день прогулок. Мы не в поисках развлечений, мы в поисках миньяна…
Американцы рьяно кинулись помогать, они забросили кареты и согласились ехать на кладбище.
— Тем более, он ехал к вам, — добавил Эйнштейн, — в прекрасный
Лос — Анджелес.
Что‑то вроде холодка пробежало по загорелым лицам.
— В Америку? — переспросили они.
— Йес, йес! — подтвердил Эйнштейн.
— Советские евреи должны ехать в Израиль, — сказали американские евреи и умчались в пролетках.
…Кохба сидел на венских камнях. На его лице появилась улыбка.
— Чему вы улыбаетесь, Кохба? — спросил Эйнштейн.
— Вы слышите смех? — спросил Кохба.
— Я вам говорил, что я туговат на ухо, — ответил тот, — но мне кажется, вы правы…Кто‑то смеется…
Они опять начали поиски.
Время торопливо, беспрерывно били куранты, евреев не было.
Вдруг, в кафе, в «Музеум», где сиживал Фрейд и даже что‑то написал Стефан Цвейг, они увидели двух евреев — таких они даже в России не встречали.
— Даже в Мариуполе таких не было, — сказал старик Эйнштейн, — но я бы все‑таки уточнил.
— Не надо, — сказал Кохба, — взгляните в их глаза, Эйнштейн. Вся боль нашего народа. Века гонений, изгнаний, инквизиция. Вы видите в них костер инквизиции?
— Я вижу, — ответил Эйнштейн, — но я бы все‑таки спросил.
— Послушайте, Эйнштейн, если вы читали описания древних хабиру, — евреев, живших в ХIII веке до нашей эры и завоевавших Ханаан — так это они. Это хабиру, Эйнштейн!
— Возможно, они и хабиру, но я все‑таки спрошу, на всякий случай, — он приблизился к их столику:
— Я извиняюсь, вы сами откуда будете?..
Хабиру подняли большие черные глаза, отодвинули черный кофе.
— Из Израиля, — сказали они.
— Братья, — сказал Эйнштейн, — не найдется ли у вас часа, чтобы проводить в последний путь отца этого молодого человека. Он ехал в Израиль и не доехал…
В глазах хабиру заблестели огни.
— …он хотел жить с вами, на одной земле, братья, под одним небом. Вы где живете?
— На территориях, — сказали хабиру.
— И он хотел туда же! — воскликнул Эйнштейн.
— Что? — вскричали хабиру.
— Да, он хотел в самый опасный уголок! Он хотел быть на передовой, писать с автоматом за спиной, вместе с вами по ночам охранять свой дом, землю предков, он не позволил бы этим хозейрем швырять камни в детей,
женщин, стариков!
— Берегитесь! — крикнул Кохба.
В голову старика полетели чашки, пепельница, сахарница, полная песка.
— Интифада победит! — орали «хабиру».
— Сын Бабеля, пригнитесь, — сказал Эйнштейн, — у них в запасе горшок с геранью.
— Мне все равно, — сказал Кохба.
Герань пролетела рядом.
— Если мир — идиот, не будьте хотя бы идиотом вы! — сказал Эйнштейн. Он выхватил из штанов «Мальборо» и швырнул пачку в «хабиру».
— Я был минометчиком, — кричал он, — они у меня получат, эти хозейрем!
— Интифада бессмертна! — орали «хабиру».
— Запустите в них чем‑нибудь, — просил Эйнштейн, — я видел у вас трубку…
— Пойдемте, — сказал Кохба, — пойдемте. — У меня умер отец…
— Простите, сын Бабеля, — сказал старик Эйнштейн.
Они пошли на Опернграссе. Громыхали трамваи на Ринге, деревья уже распустились, в парке все так же играл Моцарт.
— Хозейрем, — повторял старик Эйнштейн, — новая пачка. 25 шиллингов… Половина пособия!.. Чтоб они сгорели!
— Как вы думаете, что нам играет Моцарт? — спросил Кохба.
— Моцарт нам играет Фрейлахс, — сказал Эйнштейн.
Они сели и молча смотрели на белый памятник.
— Вы мудрый, Эйнштейн, — сказал Кохба, — вы старый и мудрый. Скажите, зачем миру столько абсурда? И разве смерть — это не абсурд?
— Сын Бабеля, — вздохнул Эйнштейн, — Моцарт кончил свой Фрейлахс и я вам могу сказать: с чего вы взяли, что со старостью обязательно приходит мудрость? У меня, например, со старостью пришел радикулит…
Сейчас казалось — смех исходил из Моцарта.
— Вы знаете, — произнес Кохба, — у меня такое ощущение, что отец не умер. Что он где‑то сидит и пишет этот рассказ — рассказ, который сегодня разыгрывается на наших глазах. Я вижу рассказ, который он сейчас пишет…
— А кто вам сказал, что это не так? — неожиданно ответил Эйнштейн. — И забудьте вопрос «почему»? Даже в Торе нет «почему».
— Почему? — спросил Кохба.
— Думайте о том, что можно понять… Думайте о миньяне — десять человек, евреев, мужчин…
За решеткой затормозило такси. Из него выскочил бухгалтер Гросс и начал кричать через прутья решетки.
— Где вы шляетесь? Я ищу вас по всей Вене — для миньяна не хватает двух человек.
— Мы же их как раз ищем, — ответил старик Эйнштейн.
— Да вас не хватает, вас! — вопил бухгалтер, — мы уже всех нашли.
Он запихнул их в такси. На заднем сиденьи кто‑то сидел — это были двое «хабиру».
— Арабы! — закричал старик Эйнштейн, — это арабы!
— Ша! — успокоил Гросс, — посмотрите в их глаза- печаль, инквизиция, века гонений. Вы видите пламя костра?
— Я его очень хорошо вижу, — сказал Эйнштейн.
— И потом — вы хотите похоронить отца, герр Кохба?
— Что же вы молчите, сын Бабеля, — махал руками Эйнштейн, — это же чистейший абсурд!
— Все правильно, — сказал Кохба, — так должно было кончиться. Это папина концовка. Это его почерк. Он где‑то сидит и пишет. «Хабиру» еще закидают миньян камнями. Это будет репризой…
— Не несите ерунды, — Гросс нажал на газ, — это члены миньяна… Машину подбрасывало, Эйнштейна кидало на «членов».
— Отдайте сигареты, хабиру, — сказал он.
Те вежливо протянули пачку.
— Тут не хватает трех сигарет, — сказал Эйнштейн, — отдайте сигареты!