Однако покоя в душе он так и не обрёл. Цель, которую он поставил перед собой три года назад, была исчерпана, ненависть, питавшая его всё это время, также иссякла. Теперь у него не осталось ничего. Он был опустошён, выжат, выпотрошен, отброшен к исходной точке. Жизнь снова лишилась смысла, он достиг рубежа, за которым до самого горизонта, до самого края вселенной царила одна только пустота.
Пустота… Она вернулась. Он ощущал её каждой клеточкой своего тела, каждой фиброй своей души. Пустота прочно поселилась в его сердце, поглотила его целиком, и даже воспоминания, полузабытые, почти стёршиеся из памяти, больше не терзали его. Прошлое умерло, умерло вместе с болезнью. Он остался один на один с самим собой.
Он жил по инерции, в каком-то полусне, в вакууме, вне времени, в стороне от стремительного потока повседневной реальности. Иногда пытался нырнуть в него, в этот поток, но тот вновь и вновь отторгал его, выбрасывал на берег одиночества, в пустыню безвременья и небытия. Нет, он не страдал от этого; страдания, страсть, боль, тоска, ненависть — весь этот набор привычных состояний души остался в прошлом, по ту сторону жизни. Да он и не жил больше — он парил в какой-то ирреальной, обездушенной и обезжизненной, индифферентной ко всему среде, которая затягивала его всё глубже и глубже.
Когда пришло лето, он купил себе подержанную иномарку, и теперь бесцельно носился на ней по пригородным шоссе, пытаясь поднять уровень адреналина в крови. Но адреналин так и оставался на нуле: страха перед опасностью не было и в помине.
В тот жаркий июльский день он снова был за рулём. Один за другим исчезали позади километры пыльного серого асфальта, мимо проносились чужие жизни, чужие заботы, чужие судьбы. Окаменевшая душа его спала, спала беспробудно, безвозвратно. Но вот что-то шевельнулось на самом дне её, отголосок чего-то далёкого, давно забытого слабым, едва ощутимым импульсом кольнул сердце. В глазах появилось осмысленное выражение, слабый интерес, даже любопытство. Он огляделся.
Это была та самая дорога. Многое здесь изменилось за шесть долгих лет, но он всё равно узнал её. Не глазами, нет, а каким-то внутренним чутьём. Вздулся вдруг в душе гнойный нарыв, метастазы смутной тревоги поползли от него в разные стороны. Он ещё не осознавал всей глубины происходящей в нём перемены, но уже понял: это судьба.
То место стремительно приближалось. Росло возбуждение, сгущалась тёмная аура, глухо пульсировала в мозгу вереница мгновений. Последние метры. Финишная прямая. Он знал: что-то должно произойти.
Как и тогда, с просёлка на шоссе вывернул… нет, не КАМАЗ, а уродливый, заляпанный грязью, весь в жирных подтёках бензовоз. Он выползал медленно, тяжело, неотвратимо, строго под прямым углом к ленте шоссе. Ещё секунда, и путь вперёд будет отрезан.
Он не собирался умирать. Сейчас он до отказа вдавит педаль тормоза в пол и остановит этот стремительный бег к смерти. Сейчас…
Импульс, короткий приказ — и нога ложится на педаль, идёт вниз, проваливается, но… Мотор ревёт с удвоенной силой, стрелка спидометра резко взлетает до отметки «сто двадцать». Чёрт возьми! Это не та педаль, это педаль газа!
Ошибка? случайность? Нет! Он уже понял: ноги вновь не повинуются ему. Снова, как когда-то, он потерял власть над ними. Теперь они действуют самостоятельно. И вершат его судьбу.
Гигантский бок бензовоза внезапно вырос перед лобовым стеклом его авто…
Март 2000 г., Москва.
Наказание
— …оправдать и освободить из-под стражи!
Едва прозвучал вердикт, конвой обмяк и вразвалку покинул зал суда. И тут же поднялся шум, все повскакивали с мест, где-то зааплодировали, где-то, наоборот, засвистели, с галёрки заорали: «Судью на мыло!» Ко мне кинулось с десяток человек, кто-то облапил меня («Ну, брат, поздравляю!»), кто-то хлопал по плечу, а один злобный тип вдруг подскочил и заехал мне по уху; небольно заехал, вскользь, но всё равно было неприятно. «Убийца!» — прошипел — и исчез. На его месте возникло заплаканное старушечье лицо в траурном обрамлении чёрного шерстяного платка. Сердце у меня ёкнуло — я отвернулся, не выдержал. Мелькнула самодовольная физиономия моего защитника — и тут же скрылась за могучей спиной какого-то горлопана.
Я ничего не понимал. Как! Меня — оправдать? Меня!! За что?! Идиотизм какой-то! Я-то ожидал совсем другого, настроился на самое суровое наказание, которого, собственно, и заслуживал. Потому и слушал вполуха всю эту тошнотворную судебную дребедень. А оно вон как обернулось.
И всё-таки свобода. Это значит, что теперь я могу идти, куда захочу. Что я и сделал: улучив минутку, юркнул к выходу и опрометью кинулся из душного зала вон. Выскочил на улицу, хватанул полной грудью крепкого морозца. Ух-х, хорошо! Вот только не сообразил я, выскочил налегке, как был, в одном пиджачке. Трёх минут хватило, чтобы начал пробирать меня колотун. Но тут дверь отворилась, показался нос кого-то из судейских. «Эй, кто здесь будет освобождённый? Одежонку-то свою прими. Забыл». Я едва успел растопырить руки, как на меня свалился мой старенький овечий тулуп с шапкой-ушанкой из крашеного кролика. Облачившись, сразу же почувствовал себя уютней. Огляделся.
Убогая площадь заштатного провинциального городишки, что затерялся где-то на окраине страны, с кривыми узкими улочками, веером расходящимися от центра; на той стороне площади — старенькое двухэтажное здание горсовета с покосившимся триколором. Ослепительный белый снег громоздится повсюду: на крышах домов, на куцых деревцах, на дорогах и коммерческих палатках, на общественных сортирах и контейнерах городских помоек. Яркое февральское солнце, отражаясь от сугробов, нестерпимо режет глаза. Ядрёный морозец градусов в восемнадцать щиплет нос и мочки ушей. Воздух чистый, прозрачный, звонкий, сухой. Скоро полдень.
Три месяца продержали меня в СИЗО, ещё по осени замели, сразу после того случая. С прошлого года не вдыхал я уличного воздуха, не видел неба, не ощущал такого простора. Отвык. Потому и потерялся сейчас, когда внезапно вырвали меня из-под опеки правосудия.
Куда теперь? Домой идти не хотелось. Пусто там, одиноко. Жил я один, ни отца, ни матери, ни семьи. Прошвырнусь, пожалуй, наобум, куда глаза глядят, пока мороз совсем не одолеет.
Мысли путались, никак не получалось собрать их в кучу. Будто снег на голову свалился этот оправдательный приговор. Чудеса! Казалось бы, живи теперь, дыши себе, радуйся. Но радости почему-то не было. Наоборот, тяжесть легла на плечи, согнула, придавила к земле. Словно кто душу из нутра клещами вытягивает.
А всё он, защитник мой. Эдакий живчик, весь с иголочки, с дипломатом, с мобильником. Тот ещё прохиндей, даром что молодой. Не из нашенских, городских — аж из самой области прикатил, на собственной тачке. Пронюхал, видать, о деле — и вот он, тут как тут, голубчик. Денег, мол, с тебя не возьму, так как взять с тебя всё равно нечего, даром защищать буду. У меня здесь свой интерес, понял? Дело-то, говорит, надёжное, улик прямых нет, а на одних косвенных, мол, обвинение не построишь. Так что слушай меня, держи хвост пистолетом — и всё будет о’кей. И чтоб без самодеятельности! Отмажу, коли дурака не сваляешь. Я и сделал всё, как он велел. Вёл себя смирно, лишнего на себя не клепал. На суде же, когда последнее слово дали, так и сказал: не убивал, мол, вины за собой никакой не имею.
И вот, пожалуйте, оправдали меня, оправдали подчистую! Невиновен, говорят, и точка.
Но я-то знаю!..
И не заметил, как ноги вынесли меня на окраину городка. Забрёл в лес, поколесил по нему с часок-другой, пока не околел от холода, а потом вернулся в город. Проголодался, как собака. В кармане тулупчика деньжат кое-каких нашёл, с осени, видать ещё остались. Не тронула ментура, посовестилась: городок-то у нас небольшой, а ну как всплывёт, что наши доблестные правозащитнички по карманам у задержанных шарят? Позору не оберёшься.
Наведался в забегаловку, перекусил, отогрелся. Но на душе легче не стало. Тошнота какая-то к горлу подступила. Вроде поначалу отойду немного, плюну на всё, пивком в раскалённую душу плесну, остужу малость, притушу, чтоб не жгла — а потом вдруг снова накатывает.
Разомлев от пива, духоты и тепла, я выполз на мороз. На часах было уже четыре. День потихоньку угасал, дело шло к вечеру. Скоро начнёт смеркаться. Пошатался бесцельно по улицам. Снова занесло меня на окраину, на угол небольшого обшарпанного магазинчика. Огляделся. Узнал. Да, это было то самое место. Набежали, накатили мутной волной воспоминания.
В ту ночь выл холодный ветер, гулко бил по ржавым крышам мелкий колючий дождь. Темень хоть глаз коли (осень всё-таки). Пустынно, ни прохожих, ни любопытных зевак. Только я и он. Именно здесь я и пырнул его ножичком. Кухонным, из нержавейки…
Теперь всё это в прошлом, всё быльём поросло, похоронено под толстым слоем снега. И нет никому до этого дела.
Кроме меня. Не могу я так. Ноет душа-то, ох как ноет! Выкинуло меня из колеи, жизнь кувырком, наперекосяк пошла. Сумбур какой-то в голове, каша, бессмыслица. Поначалу-то, пока я в изоляторе отсиживался, ясность была во всём. Честно признаюсь: опасался, что засудят меня, влепят срок непомерный, но ещё пуще вышки боялся, которую прокурор мне сулил. Потому и шёл напролом, как защитник мой велел: мол, не при делах я, нет на мне никакой вины. Вот и получил, что хотел: оправдали. А как на волю вырвался, потерял ориентир, сбился с курса. Помутилось в мозгу, затуманилось. Не ожидал такого поворота, чего уж там душой вилять.
Наверное, так же себя чувствует утопающий, хватающийся за соломинку, которому вдруг несказанно везёт: соломинка-то оказывается спасительной! Так и я: надеялся на чудо, на соломинку, на нахрапистого адвоката моего, а в глубине души не верил, понимал, что всё это туфта, ничего из этой авантюры не выйдет, засудят меня, как пить дать засудят. Но всё равно продолжал хвататься за неё, за спасительницу — авось повезёт. И вот н