ате ж — повезло!
Не готов я был к такому выкрутасу судьбы. Не готов.
Где-то протяжно завыла собака. «Помер кто-то», — машинально скользнуло в мозгу. С крыши сорвался ком снега и глухо бухнул у кого-то во дворе.
Хватит. Пойду к адвокату. Он мужик головастый, может какую умную вещь подскажет. Как-никак, блеснул на суде, утёр всем нос.
Вернулся в центр городка, заглянул в суд, узнал адресок. Выяснилось, что снимает он комнатушку в двух шагах от площади. По шаткой, полусгнившей деревянной лестнице поднялся на второй этаж и боязливо приотворил дверь. А ну как попрёт он меня?
Адвокат оказался дома. Я увидел его округлую спину, восседающую за убогим обеденным столом. Он жадно, с аппетитом ел макароны по-флотски, обильно поливая их кетчупом. Челюсти его мощно сокрушали пищу, потная шея от натуги побагровела и вздулась сизыми венами, а лопоухие уши чуть заметно шевелились. Было ясно, что это важное занятие поглотило его всего целиком.
— Можно?
Челюсти вдруг замерли.
— А? Кто?
— Я это.
Он повернулся, посмотрел на меня, узнал и сразу как-то скис.
— А, ты… Дело ко мне, или попрощаться пришёл?
Я замялся.
— Да вот… поговорить надо.
— Только поскорей, в двух словах. Времени в обрез, уезжаю.
Тут только я заметил разложенный на кровати чемодан с разбросанными вокруг вещами.
Я собрался с духом и выпалил:
— Не могу я, муторно на душе. Ведь преступник я, а меня — на свободу.
Он смерил меня взглядом и скривился.
— А, вон ты куда. Совесть, значит, грызёт? Вина покою не даёт? Пострадать охота? Только плюнь ты на это, плюнь и разотри. Всё, дело закрыто. Проехали. Забыли.
— Да как же тут забудешь! Не получается забыть-то.
— А это уже твои проблемы, парень. От меня-то чего хочешь?
— Не знаю… Может, сделать что-нибудь, а? Сознаться, например?
Он пристально посмотрел на меня, оттопырил брезгливо нижнюю губу.
— Ты, парень, окончательно с оси сорвался. Хочешь обжаловать решение суда? Подать на апелляцию? Подавай. Только меня в это дело не вмешивай. Я своё дело сделал, и сделал хорошо. Не скрою, благодаря тебе. Ты вёл себя правильно, в соответствии со сценарием. В результате мы оба оказались в дамках: ты оправдан, я выиграл дело. Моя миссия закончена, и делать здесь мне больше нечего. Всё, умываю руки. А ты иди, кайся, клепай на себя. Требуй пересмотра дела. Меня это уже не касается. Только учти: едва заикнёшься об этом, тебя тут же в психушку определят. Слушать никто не станет, это я тебе как правовед говорю. Ещё не бывало в истории юриспруденции таких прецедентов, чтобы подсудимый, получивший оправдательный приговор, подавал на апелляцию и требовал наказания. И не будет, понял? А теперь двигай, у меня ещё дел по горло.
И тут меня осенило.
— Может, к прокурору, а?
— Кретин! — взорвался он и весь аж затрясся. — Вали отсюда по-хорошему!
Я выскочил, не дожидаясь, пока он запульнёт в меня чем-нибудь тяжёлым. Морозный воздух тут же шибанул в нос, ворвался в лёгкие. Пока я ошивался у адвоката, заметно похолодало. Потоптался немного у подъезда, чтобы не околеть. А потом решил: пойду-таки к прокурору. Прокурор-то мне точно поможет. Очень уж он на меня напирал, там, на суде, и даже требовал высшей меры наказания.
Нашёл я его так же, как и адвоката: обратился за справкой в суд. Там поначалу заартачились, начали задавать какие-то дурацкие вопросы, но потом ничего, дали адресок. И я пошёл. Будь что будет!
Собственно, это был не прокурор, а прокурорша. Молодая дамочка лет тридцати, суровая, непримиримая, в очках. Дверь открыл её муж, здоровый мрачный битюг с вилкой в руке и в рваных шлёпанцах.
— Ну? — Он был груб и не пытался скрыть этого.
— Мне бы… — замялся я, — прокурора повидать… по делу…
— Лен! — крикнул он куда-то вглубь квартиры. — К тебе!
Он ушёл, а я остался ждать. Наконец появилась она, прокурорша.
Она была в простеньком халате, без очков, с распущенными волосами, и теперь, в домашней обстановке, совсем не походила на сурового блюстителя закона.
— Вы ко мне? — казалось, она была немного удивлена. Меня она поначалу не узнала.
Я кивнул.
— К вам.
И тут в глазах её мелькнул испуг. Она отшатнулась, прижалась спиной к стене.
— Вы!..
Ага, признала! Сейчас муженька на подмогу позовёт, и полечу я отсюда кубарем, носом считая ступеньки на их лестнице.
Однако я ошибся: не позвала.
— Зачем вы пришли? Что вам здесь надо?
Я неуклюже топтался на пороге, машинально мял в руках свою кроличью шапку и не знал, с чего начать. Действительно, с чего?
— Поговорить хотел… но если я не вовремя, скажите — уйду…
Она внимательно посмотрела на меня. Похоже, мой нелепый, нерешительный вид вселил в неё уверенность.
— Говорите.
Я собрался с духом.
— Меня неправильно оправдали.
И я выложил ей всё. Всю душу обнажил, все нарывы свои гнойные вскрыл.
— Значит, всё-таки вы, — произнесла она, странным взглядом оценивая меня. — Вы убили.
Я обречённо кивнул.
— Так я и знала.
Она закурила, продолжая настороженно коситься на меня. Минут пять молчала.
— Это хорошо, что вы пришли, — наконец сказала она. — Хорошо, что раскаялись.
Я решительно замотал головой.
— Я не раскаялся. С чего вы взяли?
— Нет? — она вскинула брови. — Гм… Значит, вернись вы в тот октябрьский день, то поступили бы так же?
Я пожал плечами.
— Не знаю… Пожалуй… Я об этом не думал. Какое это имеет значение?
— Наверное, никакого, — в голосе её прозвучали резкие нотки. — Зачем же вы пришли?
Я снова пожал плечами.
— Сознаться хотел.
— Но зачем?
Я и сам вряд ли понимал, зачем. Вообще, теперь вся эта затея с прокурором казалась мне совершеннейшей чепухой. Действительно, чем могла мне помочь эта цивильная дамочка?
— Ну хорошо, не буду пытать вас вопросами, — продолжала она. — Допустим, вы официально признаете свою вину. Предположим даже, что вы добьётесь пересмотра дела. Вы ведь этого хотите, я правильно поняла? — Я в третий раз пожал плечами: откуда я знаю, чего я хотел? — Однако смею вас заверить: апелляция ничего не даст. Никто не сможет доказать вашей вины. Нет ни одного факта, который можно было бы подкрепить неоспоримыми доказательствами. Кстати, именно на этом и строил защиту ваш адвокат. В конце концов, вашему признанию просто не поверят.
Она ещё долго говорила о каких-то процедурах, презумпциях, следственных экспериментах и тому подобной дребедени. А я уже не слушал её. Пустое это. Зря я сюда пришёл. Не хочет она меня понять. Не хочет и не сможет. Да и как ей понять меня, когда я сам в себе разобраться не могу!..
А она ничего, эта фифочка, очень даже. Особенно в этом домашнем халатике, небрежно запахнутом на груди. Я стал ощупывать её глазами, смакуя детали ладно скроенной фигурки. Гарна дивчина, ничего не скажешь, даром что прокурорша.
Она поймала мой взгляд и резко, на полуслове, смолкла. Нахмурилась, посуровела. Брезгливо одёрнула халат.
— Миша! — вскрикнула.
Муженёк тут же возник в дверях, словно только того и ждал.
— Миша, проводи.
На этот раз в руках у Миши уже была не вилка, а нож. Кухонный, из нержавейки. Точь-в-точь как тот.
Миша набычился и пошёл на меня. На понт берёт, это ясно. Но я не стал ввязываться в свару. Ну их всех к лешему!
Не солоно хлебавши, я выскочил на мороз. Ледяной воздух обжёг лицо с неожиданной силой: столбик термометра упал, наверное, уже до двадцати пяти, никак не меньше. Часы показывали без чего-то девять, однако было светло, почти как днём. Большая белая луна бросала холодный свет на снежные сугробы, окрашивая их в сумрачно-голубоватый цвет. На душе было тоскливо и одиноко.
Что же теперь делать? Куда идти? Уже целый час бродил я, как чумной, по пустынным улочкам и понемногу замерзал, но выхода найти не мог. Совершенно случайно занесло меня на самую окраину городка. Я очнулся от тяжких дум и огляделся. Дом, возле которого я остановился, показался мне смутно знакомым. Я поворошил свою память и вдруг сообразил: это его дом! Того типа, в которого я всадил нож. У него осталась старушка-мать, я видел её сегодня утром, на суде, тихую, с красными от бессонницы и слёз глазами, всю в чёрном. Она наверняка сейчас дома: одно из окон тускло светилось.
Не знаю, как это получилось. Ноги сами понесли меня к тому дому. И только очутившись у двери, понял, почему я здесь: я должен с ней объясниться. Всё рассказать, во всём признаться. Зачем, я и сам не знал. Но чувствовал, что так надо.
Дверь оказалась незапертой. Я вошёл в сени, следом ворвались клубы морозного пара. Потоптался погромче, чтобы привлечь её внимание, и только потом, сильно робея, отворил дверь в комнату.
Она стояла прямо передо мной, маленькая, сухонькая, с чуть склонённой набок головой. В глазах — тихая печаль и смирение.
— Здравствуйте, бабушка, — просипел я и закашлялся — то ли от мороза, то ли от волнения.
Она узнала меня сразу.
— Прости, сынок, — едва слышно сказала она. — Я ведь грешным делом на тебя думала.
У меня внутри всё перевернулось. Если не скажу сейчас, то не скажу уже никогда. Собравшись с духом, я глухо произнёс:
— Это я, бабушка. Я сделал. — Язык не повернулся сказать «убил».
Взгляд её помутнел, она качнулась, но удержалась на ногах.
— Бог тебе судья, — вздохнула она.
Я пялился в пол, не в силах поднять на неё глаза.
— Куда же мне теперь, а? — выдавил из себя я. — Ведь оправдали меня…
Она долго молчала.
— Уходи, — наконец проговорила она тихо и, едва передвигая непослушными ногами, поплелась вглубь комнаты.
О, лучше бы она меня ударила!
Не помню, как я очутился во дворе. В голове стоял сплошной туман, мысли рассыпались, как сухой горох. Я бежал, не разбирая дороги. Бежал вон из города, в лес. К людям я вернуться не мог.
Очнулся в лесу. Мир казался чужим и холодным, как кусок льда. Было темно и тихо, лунный свет терялся в густых заснеженных кронах гигантских сосен, их стволы сухо трещали и стонали от боли. Мороз стал нестерпимым, я промёрз насквозь, пальцы ног онемели, щёк я уже не чувствовал.