Спокойной ночи не было. Душивший меня комок в горле прорвался и пролился слезами обиды, досады, оставленности. Я приехал за утешением, а вместо этого получил удар от лучшего друга. Сейчас невозможно описать точно, что тогда совершалось в моей душе. Кратко и схематично я могу передать это в виде такого диалога двух Я внутри меня.
“— Зачем такая жестокость? Ведь это дедушка все нарочно “подстроил”, чтобы наказать меня! Я открыл ему все, чтобы встретить понимание и прощение.
— А когда ты нашел это понимание и прощение — понял ли ты, как жестоко обошелся с матерью, с Таней?
— Мне было так хорошо в лесу, пусть бы так и осталось, зачем было слушать эту музыку?!
— Тебе было хорошо, но ты не подумал вернуться домой, чтобы принести радость и утешить их.
— Но можно же было сказать мне об этом по-дружески, прямо... зачем нужно было устраивать эту “сцену”!
— Если ты, “все открыв” перед дедушкой, сам не увидел жестокости своего поведения с близкими и совесть в тебе не проснулась, это было бы бесполезно. Теперь ты увидел и услышал себя и пережил то, что причинил близким.
— Дедушка не любит меня. Он осудил меня и спокойно пошел спать. Завтра утром я уеду и больше не вернусь сюда.
— А когда дедушка умрет — ты приедешь к нему на похороны? Как ты будешь вспоминать о нем?.. ”
Я все понял. Я сам никого не люблю. Все мои поступки продиктованы эгоизмом, и во имя этого идола я готов оставить самых дорогих людей. Я впервые увидел себя во всей неприглядности своего раздутого Я, услышал свой голос в резком и холодном тоне дедушки: да, он говорил со мной точно так, как я говорил вчера с мамой, — он, как в зеркале, показал мне меня самого. Это была боль, пробившая скорлупу эгоцентризма, плотно закрывшего меня от сострадания близким людям. Теперь я переживал их страдания как свои, голос совести проснулся во мне. Я плакал уже не от обиды и уязвленного самолюбия, а от раскаяния и сострадания.
Рано утром я написал записку: “Дорогой дедушка! Я все понял. Спасибо тебе”. И с первым поездом поехал домой...”
Так в муках рождается осознание в себе противостояния и борьбы двух Я. Духовное Я дает о себе знать голосом совести: наличное Я заявляет о себе горделивым самооправданием, уязвленным самолюбием, обидой, чтобы оправдать себя, надо обвинить того, кто задел это Я, обесценить его, отвернуться с чувством вражды и ненависти, тогда только Я в безопасности. Это так называемые “защитные механизмы” наличного Я, ревниво охраняющего свою безопасность. Вопреки рассудочному самооправданию и “защитным механизмам” наличного Я, голос совести тяготит человека, закрывающего глаза на правду, убивает в нем радость жизни. Кто победит? Это зависит от выбора: личность не пассивная арена, ей дана свобода - это духовный дар.
Признание духовности человека обязывает изменить привычную систему представлений и понятий, укоренившихся в отечественной психологии и педагогике.
Психология внутреннего мира
Научная психология, равняющаяся на естествознание и его объективные методы, видит в человеке объект исследования, психодиагностики, целенаправленного формирования. Сообразно такому подходу, ребенок, ученик — объект воспитательных воздействий, формирования определенных психологических механизмов, заданного образца личности. Научные исследования в психологии и педагогике производятся на большом, статистически значимом материале: они выявляют закономерность психики человека вообще. Неповторимая индивидуальность выпадает из такой психологии. За рамками объективной психологии остается внутренний мир личности: это — мир субъекта, он не может быть исследован так, как исследуют внешние объекты: его нельзя измерить, вычислить, воспроизвести.
Психология — наука о душе человека — не может равняться на принципы и методы физики, химии, биологии. Она — гуманитарная наука, и методы у нее особые: они обращены к внутреннему опыту человека. Такая психология восходит своими корнями к глубокой древности.
С именем Сократа связано диалогическое направление в гуманитарной науке. В современной западной философии это направление связывается с именем М.Бубера. В нашей стране оно разработано такими выдающимися учеными, как М.М.Бахтин и С.С.Аверинцев. Обратимся к их мыслям о диалогическом пути познания человека.
В научных исследованиях есть два предела: вещь и личность. Чем ближе человек к личностному пределу, тем неприложимее к его познанию методы научного обобщения: это стирает грани между гением и бездарностью. Точность в науке нужна для овладения предметом, но личностью нельзя овладеть: она свободна. Суть личности невместима в рамки интеллекта. “Критерий здесь не точность познания, а глубина проникновения”. Объективное исследование не может открыть истины о человеке. Оно напоминает судебное следствие и суд над личностью. Таков суд над Дмитрием Карамазовым в романе Ф. М. Достоевского. Как пишет об этом М.М.Бахтин, “они (судьи. — Т.Ф.) ищут и видят в нем только фактическую, вещную определенность переживаний и поступков и подводят их под определенные уже понятия и схемы. Подлинный Дмитрий остается вне их суда (он сам себя будет судить)”. Это очень точно выражает ситуацию в экспериментальной психологии и психодиагностике, которые подводят человека “под определенные уже понятия и схемы”, проходя мимо его существа.
Ф. М. Достоевский испытывал глубокое неприятие “научной” психологии и решительно отказывался называться психологом: “Меня зовут психологом: неправда. Я лишь реалист в высшем смысле, т. е. изображаю все глубины души человеческой”. Из этих слов великого знатока человеческой души вытекает, что в современной ему научной психологии он не видел пути познания ее глубин. Каков же этот путь?
М.М.Бахтин в своем анализе романов Ф.Достоевского определяет этот путь как диалог: “овладеть внутренним человеком, увидеть и понять его нельзя, делая его объектом безучастного нейтрального анализа, нельзя овладеть им и путем слияния с ним, вчувствования в него. Нет, к нему можно подойти и его можно раскрыть — точнее, заставить его самого раскрыться — лишь путем общения с ним, диалогически”.
Диалог — это не просто разговор двух людей: такой разговор может быть по своей сути монологом каждого из них. Также и монологичное по внешней форме высказывание может оказаться выражением внутреннего диалога или быть обращенным диалогически к невидимому собеседнику. Иными словами, научное понятие диалога не совпадает с житейским представлением.
Бахтин видит в диалоге суть бытия человека. “Два голоса — минимум жизни, минимум бытия”. Как это понять? Один человек сам по себе не может существовать: все в нем — язык, сознание, чувства — возникло и живет вследствие и в процессе общения: там, где нет внешнего общения, происходит внутренний диалог-беседа с кем-то, спор, размышление, обсуждающее контраргументы, и т. д. Развивая эту мысль, можно сказать, что, помимо таких внешних собеседников, в душе человека происходит и более глубокий диалог со своей совестью, в которой проявляется духовное Я.
Духовное Я неизмеримо превосходит возможности понимания и осознания человека. Это голос вечности в его душе. Живя во времени, человек ограничен рамками своего опыта, среды, воспитания, наследственности и т. д. Назовем то, что представляет собой человек в его теперешнем состоянии, “наличным Я”: то, что налицо, явно.
Само это наличное Я сложно, в нем можно выделить несколько голосов. Психологи говорят о реальном Я и идеальном Я. Не вдаваясь в их различные определения, примем за реальное Я то представление о себе, которое есть у человека, а за идеальное Я — тот образ-идеал, который он хотел бы видеть в себе. У некоторых людей это желание бывает так сильно, что они принимают желаемое за действительное Я, не видя их явного несоответствия. Такое Я называют “идеализированным”. Каким человек является на самом деле, объективно, сам он, как правило, не знает. Для этого ему надо занять внутреннюю позицию вне себя, смотреть на себя глазами другого, со стороны. Бахтин называл это “вненаходимостью”.
Трудно увидеть объективно, таким, каким он есть, и другого человека; нелегко отрешиться от своих взглядов, оценок, вкусов, ожиданий. Обычно мы и в других видим свое, перенося на них собственные пристрастия, интересы, оценки. Вненаходимость нужна по отношению к человеку, чтобы воспринимать его не в ограниченном аспекте своего взгляда, а целостно.
Подходя к картине художника, мы выбираем ту дистанцию, которая позволяет увидеть целостный образ. Правильная дистанция необходима и в отношениях с людьми. Стремясь к большей близости, мы нередко теряем ее, и, наоборот, оптимальная дистанция создает и сохраняет красоту отношений, способствует их прочности и глубине.
Вненаходимость — это эстетическое отношение. Оно бескорыстно и беспристрастно. Только так можно увидеть другого человека именно как другого (заметим, что корень этого слова — “друг”). Это — не устраненность от человека, но отстраненность, бережно-созерцательное отношение к нему без навязывания себя. Противоположностью такому отношению являются привязанность, пристрастие, страсть к человеку: здесь на первом месте не он, а мое эгоистическое Я. Идеи М.М.Бахтина о вненаходимости удивительно созвучны высказываниям А.А.Ухтомского о “доминанте на Собеседнике”. Когда человек занят собой (у него “доминанта на себя”), он не видит собеседника реально, а воспринимает собственную проекцию — “Двойника”. “Эгоист, именно потому, что он эгоист, объявляет всех принципиально эгоистами...” — писал А.А.Ухтомский в “Письмах”. Так, господин Голядкин, герой повести Достоевского - “Двойник”, своим беспредельным эгоцентризмом породил в себе двойника. “Люди эгоцентричные не могут освободиться от своего Двойника, куда бы они ни пошли, что бы ни увидели, с кем бы ни говорили”. Освобождение от своего Двойника— трудная, но необходимая задача человека. Для этого нужно воспитать доминанту “по Копернику”: сделать центром тяготения другого. Это знает всякий любящий человек. Он отодвигает себя на второй план, внимание его поглощено тем, кого он любит. Но так относиться следует не к одному-единственному человеку, а