– Как и я, боже упаси… Но, господин министр, вы верно отметили, что мы там дурно хозяйствуем. И я хотел бы заверить вас, господин министр, что лично я в строительном фонде всего лишь вице-директор и мое влияние на работу, если честно, минимально.
Министр смерил его взглядом.
– В таком случае, отчего вам поручили давать пояснения?
Малиновский сглотнул и подумал: «Теперь или никогда!» Развел руками.
– Может потому, господин министр, что не всякий, кто несет фактическую ответственность, имеет смелость ее понести…
– И как вас понимать?
– Я специально старался подчеркнуть, господин министр, что не пытаюсь избежать представления вам этих вещей… Ради блага всего дела, – добавил он серьезно.
Министр вздернул брови:
– Какого дела?
– Вообще… Фонда, общественности…
Поскольку министр сунул руки в карманы и, казалось, ожидал продолжения и более четкой информации, Малиновский сказал:
– На самом деле, господин министр, у господина Шуберта мало времени и возможностей вникать в каждую деталь. Собственно, именно директор Яскульский все решает. Генеральный директор питает к нему полное доверие.
Вдруг министр развернулся к нему и, глядя в глаза, спросил:
– И как, по-вашему, следует избегать подобных «невзыскуемых» ссуд?
– Если господин министр позволит… У меня случайно даже есть при себе заметки…
– Какие заметки?
– Касающиеся плана изменений в статуте фонда и в правилах…
– Давайте, – протянул руку министр.
Малиновский подал ему машинописные листки. Писал он сам, в глубочайшей тайне, много часов, поскольку не хотел никого посвящать в дело, а печатать толком не умел.
Министр просмотрел заметки и тряхнул головой:
– Не вижу тут ничего четкого…
– Это только заметки.
– Слишком общие… Что, например, значит: «Надлежит избегать слишком поспешных решений при назначении ссуд организациям»? Вот, пункт седьмой?… Это ведь само собой разумеется. Слишком общее. Или пункт девятый: «Нужно сводить финансовую помощь к абсолютному минимуму»… Это и так понятно. Или что значит… Нет, простите… Хм… Но если вы захотите проработать подробный меморандум, я буду вам благодарен.
– Когда прикажете, господин министр?
– Скажем, в течение недели.
– Но, господин министр, я бы не хотел… Боюсь… если пойду официальным путем…
– Ах, вы об этом. Хорошо. Отдадите в мой личный секретариат.
– Как прикажете, господин министр.
– Спасибо и до свидания. Был рад с вами познакомиться.
– О… господин министр…
Малиновский вышел, возбужденный и красный. Надевая шубу, заметил в зеркале румянец на щеках и пробормотал: «Проклятое волнение».
Но он был доволен собой и тем, как прошло слушание. Мог быть уверен: подножку Яскульскому он подставил. На самом деле он целился выше, допуская, что на фоне тех проклятых четырехсот тысяч злотых удастся снять самого Шуберта, но вовремя заметил, что министр питает к Шуберту симпатию.
«Повезло мне еще, – думал он, – что я вовремя крутанул хвостом. Но как же элегантно министр на это намекнул! В этом-то и состоит искусство управления. Вроде бы ничего и не сказал, но явно дал мне понять: Шуберт – его человек, а вот Яскульского сольет с радостью, едва только получит хороший повод. Аккуратно, четко, ясно! Сучья лапа! Целое искусство. Именно такие и должны делать карьеру. Хотя, с другой стороны, когда человек имеет под ногами некоторую почву, тогда и чувствует себя иначе. Не боги горшки обжигают. В любом случае, это хорошая система: не говорить ничего напрямую. Урусов, например, имел бы в виду, что спешит, что должен уйти, а произнес бы: „Просил бы вас остаться подольше, но не осмелюсь задерживать, поскольку уже седьмой час“. Люди, которые родились такими или кому уверенность в себе дает положение, каждого умеют поставить на место: ни вправо, ни влево, а приходится делать ровно так, как они хотят. А почему?… Потому что они уверены в себе. По таким видно, что они значат куда больше, что они куда важнее, чем решаются показать. Надобно вести себя так, как силач, который легко держит тебя за шкирку, но ты знаешь, что он может и кости тебе переломать. О!.. Чем легче человек держит, тем вернее полагать, что он атлет. Никогда не выкладывать на стол все карты! Это как в игре: откроешь шушеру, а все думают, что на руках у тебя четыре туза».
О разговоре с министром Малиновский решил дать Шуберту как можно более скупой рапорт. Генеральный слишком рассеян, чтобы вдруг обеспокоиться. Напротив, надо бы еще ему сказать, будто министр от него в восторге. Яскульский себя обдурить так просто не дал бы, но его, к счастью, в Варшаве не было. И как раз чтобы откомандировать его в Луцк, Малиновскому пришлось немало попотеть. Сперва возникли проблемы с волынской дирекцией публичных работ, потом решили, что в Луцк должен отправиться кто-то из руководства фонда, а в день, когда Малиновский должен был ехать – надо же такому случиться! – он так ударился коленом, что почти охромел. И пришлось туда отбыть Яскульскому. А в тот же день сеймовый посол Ясинский выскочил с той критикой на заседании бюджетной комиссии. Все было сделано мастерски, ну и результаты оказались если и не наилучшими, то, по крайней мере, неплохими.
Малиновский чуть не присвистнул от удовлетворения, однако издали заметил на углу Ясной госпожу Карась и успел принять соответствующее выражение лица, сердечно ей кланяясь. С этой бабой следовало считаться из-за ее серьезных связей, да еще оттого, что сын ее женился на кузине – на кузине Богны, а потому и на его собственной, получается. Кроме того, молодой Карась тоже имел связи и влияние в прессе. А это было важно.
«Кстати сказать, – мысленно улыбнулся Малиновский, – когда человек растет, то приходится ему считаться с бóльшим числом людей. Вот какое мне раньше было дело до прессы? Или до министра?… Даже до Шуберта немного. Достаточно было хорошо держаться с Ягодой. Растет человек, растет».
– Господин директор, прикажете лифт? – поклонился привратник.
– Каждый раз будешь спрашивать? – нахмурился Малиновский. – Я ведь раз и навсегда четко сказал.
– Слушаюсь, господин директор, но лифт сейчас наверху, и я думал…
– Не нужно ничего думать. Думаю я, а ты должен делать, что я скажу.
Он достаточно в свое время набегался на пятый этаж, а теперь мог и на второй поездить, и делал это с большим удовольствием, поскольку то был явный знак его власти. В самом начале он случайно услышал разговор двух привратников.
– Таким важным сделался, – говорил один, – раньше-то по лестнице шуршал на пятый, а теперь, как директором стал, и на второй пехом не соизволит.
– Задается, – добавил второй. – Лучше говори ему, как я: лифт застрял, господин директор. Тогда выругается и пешком пойдет.
Оба перепугались, когда он вышел из-за колонны. Через час он их уволил. Дело даже дошло до общественного суда, однако уволенные привратники ничего не получили, поскольку свидетельства директора о недопустимых действиях служащих низшего звена хватило, чтобы подтвердить справедливость увольнения.
Похожая история случилась и с одним из служащих в счетном отделе, с неким Любашеком. Все началось даже весело. Любашек пришел к Малиновскому с жалобой на одного из коллег, который якобы сказал о нем: «Любашек-то колеса не изобретет».
Поскольку в компетенции Малиновского находились и персональные дела, пострадавший пришел к нему искать справедливости.
– Так он вам сказал? – усмехнулся Малиновский. – А что, может, вы колесо изобрели?
– Я? – удивился чиновник.
Был это несколько нерасторопный и немолодой уже человек, всегда дурно одетый, и притом кланялся он начальникам без должного уважения; Малиновский его не любил.
– Да. Спрашиваю: вы изобрели колесо?… Нет?… Ну, тогда и делу конец.
– Но он меня оскорбил.
– Так и вы его оскорбите. Скажите ему, что он… ну, Америки не откроет. А мне прошу этими глупостями голову не забивать. Можете идти.
Но назавтра, когда Малиновский по своей привычке обходил отделы, наблюдая за работами, в счетном он вспомнил Любашека и спросил:
– И как, господин Любашек, изобрели вы уже колесо?
Все захихикали, как и следовало, а тот побледнел и ничего не ответил.
– Я спросил, – резче, но все еще весело повторил Малиновский, – когда вы придумаете колесо?…
– Как бы он нас им не переехал, – добавил кто-то услужливо.
– Ну, господин Любашек, так что же будет с этой проблемой?
Чиновник вскочил и принялся громко кричать:
– Я… я… протестую! Протестую!..
– Что? Что вы делаете? – смерил его ироничным взглядом Малиновский.
– Протестую! Вы не имеете права надо мной смеяться… осмеивать меня!
– Успокойся! – одернул его кто-то из коллег.
– Это издевательство! Я протестую! – трясся Любашек.
Малиновский почувствовал, что и вправду зря он пошутил над Любашеком, но ведь хотел только сыронизировать. Если дурак не понимает юмора, то сам виноват. В любом случае, надлежало поддерживать свой престиж, потому Малиновский, сделав грозное лицо, повысил голос:
– Молчать!
– Не стану молчать! – кричал уже побледневший до полусмерти Любашек. – Вы не имеете права! Вы нынче такой большой, но совсем недавно еще штаны протирали на чиновничьем стуле. Что вы за фигура?! Да вы и сами колеса не изобретете!..
Малиновский ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули чернильницы.
– Я тебя, дурака, безо всякого колеса отсюда выкачу – только пыль столбом встанет! Прочь вышвырну!
Чиновник осел на стул, в комнате воцарилась мертвая тишина. Малиновский хлопнул дверью и вышел.
С увольнением контрактного служащего проблем было больше, чем с привратниками. Следовало выплатить компенсацию, к тому же дело требовало решения самого Шуберта. Генеральный и правда наговорил Малиновскому изрядно колкостей, но в итоге согласился. О том, чтобы оставить Любашека, просила и делегация служащих, но Малиновский настоял на своем. Те пытались воздействовать на него даже окольным путем, через Богну, и это разъярило его больше всего – когда Богна начала говорить о Любашеке, он решил раз и навсегда отучить ее совать нос в не свои дела.