– Увы, всего на один день.
Подошел и господин Валерий. Богна внимательно всматривалась в его суровое лицо в надежде найти объяснение странному поведению Боровича. Чувствовала – нет, знала со всей уверенностью, – что этот приезд, эта нервозность Стефана, эти его замечания насчет мелиорации скрывают нечто очень важное. Но черты лица господина Погорецкого не сказали ей ничего, а в глазах его она заметила те же проблески печали и страдания.
«Неужели господин Валерий, – думала она, – решился передать Стефану управление Погорцами?»
Но тут же отбросила эту мысль: во-первых, она слишком хорошо знала скептическое мнение Погорецкого о племяннике, а во-вторых, просто кожей чувствовала, что дело тут в ней, в ней лично.
Наконец они уселись обедать. Господин Валерий, который обычно ел только у себя, молча глядел на сады, кузен Бжостовский и тетки засыпали Боровича вопросами, профессор ел задумчиво.
– Когда же вы оставите этот гадкий город и переедете сюда навсегда? – спрашивала Стефана тетка Тереза. – Господину Валерию пригодилась бы ваша помощь.
– Дядя в ней не нуждается, – спокойно отвечал Борович.
Господин Погорецкий очнулся:
– Ты ошибаешься. Нуждаюсь. Очень нуждаюсь в помощи. Но ты не сможешь мне ее оказать. Не сумеешь.
Молодой Бжостовский засмеялся:
– Ну, полагаю, вы шутите. Ведь Стефан на земле вырос, а кроме того, получил хорошее образование, знания…
– Глупости говорите, – отрезал Погорецкий. – Стефан вырос на земле, но она для него воняла, и потому он перебрался на другую почву.
– Он не получил бы образования, – возразил Бжостовский, – если бы остался здесь…
– Все равно не хозяйничал бы. Земля ему воняет, а воняет именно потому, что он получил знания, потому что выучился. Называют это выучкой, но разве это не что-то противоположное? Что же он знает, чему научился? Понимает ли он жизнь? Понимает ли мир? Себя?… Нет. Вы больше об этом знаете и больше понимаете. Вы да я. Мы знаем, что солнце всходит и заходит, что порой дождит и выпадает роса, что живем мы, чтобы пахать, сеять, собирать урожай и снова сеять. Когда уродит, знаем, что Бог дал, когда не уродит – что Бог взял. Знаем, зачем живем, знаем, почему умрем. Мы все знаем, потому что глаза у нас открыты, потому что земля нас учит. Формирует нас на своих условиях: нерушимых, длящихся, вечных. Нет у нас нужды, нет у нас воли рыться в наших истинах. Стоят они над нами, словно лес, а мы средь них живем, не заботясь о равновесии, в чем и находим силу не бега, но существования. А эти знания и образование выкорчевывают из тебя все истины, ставят под сомнения аксиомы, нарушают гармонию мира, наполняют ум хаосом сомнения. И наконец, приводят к тому, что человек сам травится своей ненужностью.
Богна вспомнила, что говорил некогда Борович: «Как знать, не является ли верхом развития человечества абсолютная бесполезность отдельного человека, ненужность его для общества?»
– Открой же мне тайну, дорогой мой Валерий, – отозвался профессор. – В чем же выражается эта полезность? Например, твоя?
– Я никогда не утверждал, что я – воплощение своих взглядов. Но если ты так настаиваешь, то пожалуйста.
– Буду тебе благодарен.
– Тогда, – нахмурился господин Погорецкий, – представь себе полезность, скажем, навоза… Вот моя – в чем-то ей подобна. На мне, на моих условиях или (если хочешь поэтически) на могиле моей вырастет то, что позволит вынести суждение о ценности одной такой жизни. Если ты переживешь меня на пару лет, то и сам увидишь.
Он говорил очень серьезно, а потому никто не засмеялся. Потом он добавил:
– Собственно, Стефан собрал для меня необходимую информацию и привез мне уверенность, что даже в нашем шаблонном правовом устройстве я могу реализовать свои планы.
– Так вы для этого приехали?… – вырвалось у Богны.
Она вздохнула с облегчением. Похоже, подозрения ее оказались глупостью. Это просто женский эгоизм: всегда и все связывать с собственной персоной. К счастью, ее вскрик не заметили, поскольку начал говорить профессор:
– Ты ошибаешься, Валерий. Забываешь об одной вещи: человек – не количественная часть человечества, а общество – не сумма одинаковых единиц. Человек прежде всего является собой, индивидуальностью. Располагает мозгом, а значит, подчинен своему разуму, этому природному феномену, который одновременно является и субъектом, и объектом, неразрывно соединяя два эти элемента, которые, казалось бы, не могут быть сведены к одному. Если ты хочешь в человеческой сущности найти сверхъестественный элемент, то стоит искать именно в этом нелогичном узле. А в том, что этот узел должен пребывать в противоречии с логикой, ты найдешь исходную точку.
– И какой же отсюда вывод?
– Простой. Пищей для разума является познание. Не жажда оставаться в неподвижности или необходимость выживания, как ты говоришь, а необходимость движения, прогресса, открытия новых истин, добывания их из глубин земли, из ткани растений, из атомов и безмерности звезд, наконец, из собственных мыслей. Познание вселенной, познание себя и познание своей роли во вселенной. Тут – источник любого знания, тут скрыт двигатель науки. И как же ты можешь заставить свой разум отказаться от того, чем он является, чем должен стать смысл его существования? Ты говоришь: «Мы живем в безопасности наших истин». Но когда однажды – пусть даже случайно – ты приглядишься к ним поближе, увидишь ложность многих из них.
Господин Валерий сухо рассмеялся.
– Наверняка. Однако ты переоцениваешь способности разума и, поверяя ему роль определителя истин, наперед обрекаешь себя на безумную карусель, на некую кадриль истин, меняющихся с головокружительной скоростью. Дорогой мой, взгляни на это в перспективе истории. Сколько было уже людей безграничной мудрости и что осталось от них нынче?
– Однако они тоже жили в безопасности в тени своих истин.
– Вот именно, – хлопнул себя по колену господин Валерий. – В этом-то все и дело. Не важно, что представляет собой истина, главное то, что мы истиной считаем. Ты ведь не настолько высокомерен, чтобы утверждать, будто наука позволяет нам познать роль человека во вселенной.
– Она дает нам путь…
– Который никуда не ведет. Потому что нет смысла ехать тысячи миль тысячи лет для того, чтобы не сдвинуться с места и оказаться настолько же далеким от истины, как и тот, кто принял ближайшую из них…
К Богне склонился Стефан:
– Как давно я не был в Ивановке. А тут все по-старому. Правда, вижу, что сарай стал каменным.
– Не хотели бы вы пройтись?
– С удовольствием.
Они тихонько поднялись и отправились в сторону фольварка. Жара лишь усилилась, но от леса тянуло прохладными порывами ветра.
– Жаль, что господин Погорецкий не задержит вас надолго, дорогой Стефан, – начала она. – Вам необходимо уезжать?
– Необходимо. Я привез дяде материалы для его проектов.
– Это тайна?
– Нет. Дядя собирается превратить свои богатства в нечто вроде фонда, хочет разделить все на наделы по двадцать гектар и посадить на них селян. Должно выйти нечто своеобразное. Землю нельзя будет продавать, передавать государству или отдавать в залог.
– Ах, вот что? – удивилась Богна. – И что вы на это?
– Что – я?
– Вы ведь ближайший наследник своего дяди.
Борович пожал плечами.
– Я на это не имею влияния.
– Но вы помогаете реализовать этот план, который лишит вас наследства – и наследства огромного!
– Я не помогаю.
– Однако вы специально сюда приехали.
Борович взглянул на нее:
– У меня были… и другие причины.
Значит, она не ошиблась. Первое впечатление было верным. Тут дело в ней. Она снова почувствовала растущее беспокойство.
– У меня были и другие причины, – повторил неуверенным голосом Борович.
Она остановилась и взглянула ему в глаза.
– Я слушаю, говорите же!
– Ах! – засмеялся он, а вернее, сделал вид, что смеется. – Ничего настолько уж важного, то есть… ничего серьезного… Не стоит преувеличивать…
Он избегал ее взгляда, а Богну охватили худшие предчувствия. Она побледнела и схватила его за руку:
– Господин Стефан! Что случилось?
– Ничего не случилось, – ответил он с легким раздражением. – Еще ничего не случилось, и я молю вас, чтобы вы успокоились.
– Эварист… Вы привезли от него… для меня…
– Не совсем. О боже! Госпожа Богна, не переживайте так!
Ей казалось, что она уже все знает: он прислал сюда Стефана с сообщением, что подал на развод, что женится на Пшиемской. Возникла тяжесть в груди, а в горле – невыносимая сухость. Значит, все пропало… Все, на чем она выстроила свою жизнь, пошатнулось… Рухнуло… И эта женщина, эта злая женщина, которая забрала ее парня из сказки, глупого наивного парня… Опутала его…
Они стояли возле амбара, из отворенных дверей которого шел влажный запах зерна. Тут же, поросший пыреем и конским щавелем, лежал мельничный жернов. Богна села на него и неподвижно уставилась в раскрытую пасть амбара.
– Говорите же, – произнесла она неживым голосом.
– Собственно, это не точно, – начал он, – и я прошу, чтобы вы не воспринимали все слишком трагично. Повторюсь, что все может оказаться недоразумением. Господин генеральный директор Яскульский… опасается… но я должен и сам признать… Эварист не отрицает категорически… Пока что зафиксировали отсутствие около сорока тысяч…
Богна в первый момент не поняла его, ибо мыслями была далеко. Только когда взглянула в глаза Боровичу, обо всем догадалась.
– Боже! – воскликнула она.
– Но ничего еще точно не известно, – сказал он.
– Это невозможно! Невозможно! Я не верю. – Она закрыла лицо руками. – Эварист никогда бы такого не сделал.
Борович развел руками:
– Он, однако, не отрицает. Генеральный сделал все, что от него зависело, чтобы не дать делу ход. Подробностей я не знаю. В результате какой-то жалобы или письменного заявления создали комиссию и вроде бы установили, что некоторые просители не получали предназначенных им ссуд, но получал их из кассы Эварист. Кроме того, он приказывал кассиру выплачивать себе авансы, очень большие суммы. И все эти… проблемы… пока что в пределах около сорока тысяч злотых… Но не исключено, что откроется больше. Очень печальное дело. Начато следствие…