И в этот момент, в сердце межзвёздной битвы, Эврибиад был абсолютно счастлив.
Тем временем вражеские корабли приближались, и, соответственно, увеличивалось расстояние между парусом и Кораблем Отона. Эврибиад начал ощущать, как передача данных растягивается во времени. Волшебства в этом мире не бывает: скоро его реакции слишком замедлятся, и он не сможет сражаться с той же эффективностью. Но это не было проблемой. Фотонный парус еще пригодится, когда через несколько секунд налетит на их подлинные цели. Варвары наконец осознали всю серьезность ситуации. Теперь, выполнив поворот, они запустили двигатели на максимум, спеша на помощь своим истребителям. Словно два дискобола[57], которые готовятся к броску, они высвободили всю свою мощность и запустили два снаряда-близнеца. Примитивная, дешевая, но эффективная техника: метастабильный металлический водород, полученный сжатием, ускорялся на длинных магнетических направляющих, а потом выстреливался, как пушечное ядро. Такой материал – на треть легче алюминия – обладал крайне высоким сопротивлением.
В составном сознании возник еще один образ. Снова воспоминание. Таким оружием уничтожали союзников Отона во время большого отступления, предшествующего созданию Рубежа.
На сей раз такого не случится, прошептал колосс скорее себе, чем другим. На сей раз они заплатят. Два снаряда на огромной скорости пробили парус навылет, получили повреждения и унеслись в космос. Отон взревел от радости. А теперь – вишенка на торте! Он выпятил грудь. Никогда еще он не был так похож на каменную статую, облик которой принял. Это был образ неуемного, грубого, капризного бога, равного древним эллинским божествам; бога, влекущего за собой удивительную клику придворных: звезд, взрывов, расчетов и кривых, полубогов и смертных. Его разгоряченный разум сиял с яростной силой, светился запредельным жаром.
Фотонный парус продолжал бешеную гонку навстречу противнику, все еще окруженного стаей мелких шершней, не способных даже замедлить его бег. Корабль, невидимый врагам в общей неразберихе, в распространившемся жаре и разнообразных излучениях, лавировал и теперь, как мог, замедлял ход, чтобы как можно дольше оставаться носом к варварам. Столкновение было неизбежным. «Уходите оттуда, кибернет, если не хотите оставить там разум!» – закричал Аттик. Эврибиад на секунду пожалел о потере этой огромной силы, которую получил, вселившись в гигантский артефакт. Но эту прозрачную сеть было уже не спасти. Эврибиад отступил на корабль, но прежде отдал машине последний приказ – о самоуничтожении. Вся энергия, скопившаяся в артефакте, высвободилась в одно мгновение с обжигающей белой вспышкой, похожей на взрыв сверхновой.
Сенсориум составного сознания наполнился ярким, ослепительным светом, и странный разум Корабля охватила тревога, он внезапно начал трястись и дрожать. Эврибиад подумал, что это из-за хлынувшего на них потока излучений. Но мгновением спустя Аттик возопил: «Клянусь всеми демонами! Что же мы наделали? Мы же убили!» Психический материал «Транзитории», казалось, терял плотность, как если бы составлявшие его атомы начали исчезать.
И тогда Эврибиада сразило волной боли. Или по меньшей мере болью в ее смягченной форме: внезапной душевной тоской, неясным экзистенциальным расстройством, отказом от реальности. Деймоны бледнели и один за другим уходили в себя, будто свечи, задуваемые ветром. Разум Эврибиада встретился с разумом Фотиды, и в ее мыслях он прочитал удивление – оно было настолько же велико, что и его собственное замешательство, – и сильный страх. Ноэмы, передала ему Фотида, составляют суть корабля, и у каждого из них – конкретная задача. Собравшись вместе, они располагают необходимой вычислительной мощностью для сложных навигационных маневров. Если же этот субстрат поразит какой-нибудь недуг, людопсы с их слабыми когнитивными способностями не смогут их заменить. Что же это за недуг? – вопросил он взволнованно, но твердо. – Вас это не касается, а я с этим справлюсь, отбрил Отон.
Бог снова воспользовался своей невообразимой ментальной силой, вот только на сей раз казалось, что он полон ярости. Он проносился тут и там, превратившись в какого-то тысячеголового монстра, ловил вышедших из строя деймонов, вдыхал новую жизненную силу в тех, кто еще держался. Одно из его проявлений обняло Аттика и, не слушая его криков, прижало к себе так крепко, что казалось, они растворились друг в друге. Другое ухватило Рутилия, который тоже готов был потерять сознание. И так он удержал их всех на короткую долю секунды невероятным психическим усилием. Не подведите меня. Не теперь! Не в час, предшествующий моему триумфу! Придите в себя, безмозглые вы машины! Мы еще не закончили!
И без всякого перехода его настроение поменялось. Ни следа гнева – его раскатистый смех вдруг наполнил готовое распасться составное сознание, наэлектризовал его, поляризовал своей огромной жизненной силой. Поднимайтесь! Это не мы! Разве Эврибиад не имел права бороться за свою жизнь? Нет ни одного мертвого, за которого не отвечал бы людопес! Именем Концепта и Числа, вернитесь ко мне! И – чудом – деймоны вновь обрели дыхание и цвет – по крайней мере, часть их, которая еще не была затронута странным недугом.
Среди них оказались и Рутилий с Аттиком. Они выглядели изможденными и нервными, и в душе их таилась глухая боль. Мы потеряли несколько процентов вычислительной мощности, – прокомментировал помощник Проконсула, и потеряем еще больше, Отон, что бы вы ни говорили. Еще три или четыре стычки. Вот что они могут вынести, пока потеря функциональности не станет критической. Им придется побеждать быстро. Продержитесь как можно дольше, я о вас позабочусь.
Деймоны едва кивнули, и если молчание Аттика могло сойти за знак его обычного недовольства, то безмолвие Рутилия, его верной правой руки, беспокоило Отона больше.
Корабль тем не менее оказался в удобной позиции. Взрыв смел истребителей и открыл Отону дорогу. Две кометы были теперь обнажены и находились совсем рядом, уязвимые перед фронтальной атакой. Корабль шел по вытянутой траектории, параллельной той, по которой следовал погибший фотонный парус и которая должна была пересечься с путем вражеских кораблей через несколько минут. Когда варвары закончили перестраиваться и выбрались из хаоса, спровоцированного взрывом, они столкнулись нос к носу с противником, которому не терпелось вступить в бой. Они выпустили залп ядерных ракет, но их корабль шел недостаточно быстро, тогда как «Транзитория» все еще выжимала четыре процента от скорости света. Отон с красноречивым видом повернулся к Фотиде и Эврибиаду, не говоря ни слова. Они догадались и сами.
Фотида переориентировала поток энергии. Одна из защищавших борт «Транзитории» чешуек скользнула в сторону, открывая взору ряды боеголовок. Эпибаты во главе с Эврибиадом скользнули каждый в свой снаряд, образуя с ним единое целое. Охотничий инстинкт передался металлическим механизмам, и каждый из них в свою очередь зарычал во всю глотку а потом они сомкнутым строем вынеслись наружу. Вылетев, они на миг раскрасили пространство буйными огнями и устремились в темноту, сосредоточившись на ближнем корабле варваров. Их были сотни, и всякий раз, когда вражеский лазер сбивал один из снарядов, управляющий им людопес перебрасывался на другой. Гончие псы, натасканные на охоту, они были хитроумными и злыми, жадными до крови куда больше, чем полагалось бы программе, созданной автоматами. Они просачивались в мельчайшие щели защитной сети двух комет, вынюхивали слабые места, и, не обращая внимания на множество расставленных для них ловушек, пытались вцепиться в горло – стая, готовая разорвать добычу. Большинство из тех, кто уцелел, разбилось о лед и камни на поверхности корабля. Но многие отыскали трещины в камнях, ударили по платформам и пересадочным площадкам, проскользнули внутрь по открытым люкам, с дружным лаем – мысленным, но от того не менее яростным. Им оставалось только высвободить несколько частиц антивещества, которые каждый хранил в самом сердце.
Вражеский корабль превратился в колоссальный сноп энергии, изрыгающий в чудовищных количествах гамма-лучи и разбрасывающий обломки в пустоту. Отон тут же включил вспомогательную силовую установку и ушел прочь. В составном сознании раздался дружный крик радости людопсов – и эпибатов, и техникокуонов, – и наполнил тревогой перевозбужденную атмосферу.
Автоматы же, напротив, вовсе не проявляли радости. Ошеломленные, вне себя от ярости, Рутилий и Аттик наблюдали за бойней. Потом поднялся долгий вой; этот разрывающий душу плач взволновал каждую душу на Корабле – чудовищный, нечеловеческий, жуткий крик агонии, хрип животного, которому перерезают горло. У Эврибиада от него мурашки пошли по коже. Кто же так кричал? У Аттика уже был ответ, и он дал его намеренно ясным и сухим тоном: Один из моих деймонов только что сошел с ума.
Человек да смилостивится над нами, вздохнул Рутилий.
Ничего не зная о битве, что развернулась в космосе, Плавтина по-прежнему шла за эргатом Вергилием по коридорам Корабля.
Казалось, что он знает, куда идет, но он выбрал непрямой и сложный путь. Потому было сложно угадать его конечную цель.
В конце одного из проходов он резко остановился, насекомьей головой кивнул на стену. Плавтина нерешительно приблизилась. Там была дыра у самого пола, прикрытая металлической пластинкой, в которую Плавтина с трудом могла бы просочиться. Он же не туда собирается лезть? По всей видимости, да. Он оторвал дверцу одним ударом жвал и скользнул внутрь. После секундного колебания она опустилась на четвереньки, чтобы последовать за ним в темноту, не без легкого покалывания испуга и небольшого прилива клаустрофобии – животного страха оказаться в ловушке. Чувство неоспоримо новое.
Они проникли в сплетение трубопроводов. Она позволила жуку вести себя и ползла вслед за ним по металлическим трубам. Радость обладания живым телом она познавала, обдирая кожу на локтях и коленях. Так что, когда ноэм начал жвалами отвинчивать металлическую плашку, она не сдержала облегченного вздоха. В щель проник луч солнечного света, а потом открепленная дверца выпала наружу. Вергилий пролез в отверстие, а потом к нему подошла Плавтина. Труба выходила наружу в центре металлической стены, над своеобразным лесом. Вернее, над джунглями, где смешались гигантские папоротники и карликовые деревья. В теплом, влажном воздухе, тяжелом от гниющих испарений, Плавтина быстро взмокла, кожа стала липкой. Из-за густой растительности она не могла видеть далеко. С потолка шел бледный слабосильный свет, как с затянутого тучами неба, которое вот-вот прольется дождем. Плавтина пожала плечами и, хватаясь за ближние ветки, спрыгнула на землю, которая находилась двумя метрами ниже. Вергилий ждал ее, ритмично пощелкивая челюстями.