Ложкин прислушался. От головы колонны, как эхо, перекатывалось приказание:
— Старшину к комроты!
— Тебя, — сказал Ложкин. — Скоро привал. Спасибо. У меня что-то с сапогами. Не освоил технику.
Старшина прибавил шагу и обернулся, нахмурясь:
— Ноги стер! Опять портянки, как шарф, намотал.
— Что-то в этом роде. Не тревожься. Ерунда!
Роту обгоняла колонна грузовиков, тяжело нагруженных ящиками со снарядами, минами, патронами, продуктами. Обдав пехотинцев комьями грязи, к фронту промчались танки. Навстречу тоже шли машины — санитарные, грузовики, порожние или с легкоранеными.
Старшина догнал командира. Швецов остановился. И тотчас же вся рота замерла на месте.
— Привал! — крикнул Иванов.
Солдаты повалились на неубранную пшеницу. Капитан сел на оглоблю разбитой фуры, брошенной возле дороги.
Дождь перестал. Но пепельно-серое небо еще ниже опустилось над землей. Яснее доносился грохот далекой канонады.
Запахло махоркой. Зажурчал тихий говорок, грянул смех: какой-то остряк, лихо пуская облака табачного дыма, уже рассказывал соленый солдатский анекдот.
Иванов помог Зое слезть с коня, ослабил седельную подпругу, разнуздал Серко и пустил пастись.
Зоя, держа шпильки во рту, возилась со своими непокорными волосами, укладывая их в тугой жгут на затылке, и глядела на Ложкина. В ее больших карих глазах светилось участие, трогательная забота, почти нежность.
Ложкин подошел, прихрамывая на обе ноги, улыбнулся и рухнул на землю.
Зоя поспешно вытащила шпильки изо рта — волосы волной рассыпались по стеганой куртке.
— Что с вами?
Ложкин устало улыбнулся:
— Да ничего. Привал. Какое блаженное состояние — лежать не двигаясь. Я никогда прежде не замечал, что это так приятно. А как ваш Серый?
Зоя умоляюще посмотрела на старшину. Иванов насупил брови:
— Снимай сапог, вояка! Какую ногу натер?
— Кажется, ту и другую.
— Разувайся!
Морщась от боли, Ложкин снимал сапог. Старшина, стоя, наблюдал за этой операцией.
— Так и есть! — Старшина злорадно усмехнулся. — Посмотрите, Зоя Ефимовна, где у него портянка! Что я говорил? Он ею, как шарфиком, лодыжку обернул. — Лицо старшины приняло строгий, начальственный вид. — За это под суд надо отдавать!..
Зоя торопливо раскрывала сумку. Обернулась. Глаза ее сверкнули.
— Под суд надо отдавать старшину, который не научил бойца носить портянки!
— Я не научил? Спросите его самого… Учил я тебя? Ну, говори, учил?
— Учил, Зоя Ефимовна. Я прослушал целый курс в двенадцать лекций. И великолепно их помню. Вот пожалуйста: портянка образца тысяча семьсот двадцать шестого года служит на предмет предохранения ноги от ушибов, потертостей, а также придает мягкость подошве, чем ласкает солдатскую лапу. Существует восемнадцать способов употребления данной портянки. Первый способ: замотка с носка, второй — с пятки. Существует гвардейский способ, способ младенческий, это когда нога пеленается, как малое дитя. Есть способ артиллерийский, есть саперный, а также способ гусарский…
Зоя, улыбаясь, смазывала и забинтовывала кровоточащие раны на ногах Ложкина.
— Самый лучший способ — генеральский, — продолжал Ложкин. — Когда портянка из козьего пуха или из шленской шерсти…
— Молчи, этого я тебе не говорил. И вообще, откуда ты взял, что портянка образца тысяча семьсот двадцать шестого года? Просто скажи, что ты бестолковый человек!
— Согласен: бестолковый.
Зоя и Ложкин захохотали. Старшина сделал удивленные глаза, махнул рукой и пошел к командиру роты.
Быстро прошел короткий отдых. Командир роты, взглянув на часы, поднялся. Солдаты притихли, ловя каждое движение своего командира, но никто не двинулся с места, пока старшина не крикнул:
— Становись!..
— Вы сядете на коня, — сказала Зоя Ложкину.
— Нет, что вы! У меня ноги нежатся сейчас в вате. Прямо как по облаку иду.
— Нет, сядете!
Подошел старшина.
— Садись, раз приглашают. Кавалер!.. — Поймав коня, он стал подтягивать седельные подпруги.
Рота двинулась дальше. Ложкин, вскинув винтовку на плечо, бодро зашагал, помахав Зое рукой.
— Я говорю вам, слышите! У вас ноги… Вы не дойдете!
Ложкин вернулся и сказал очень тихо:
— Не срамите меня, Зоя Ефимовна, перед ребятами. Ведь половина роты натерла ноги. Почему же я должен ехать, как рыцарь печального образа?
— Половина?!
— А что вы думаете? Заметили, сколько солдат переобувались?
— Боже мой, а я только вам сделала перевязку! Вот бестолочь!..
Иванов подвел расстроенной Зое коня. Помог ей сесть в седло. Серко на этот раз зашагал бодро, потягивая ноздрями воздух.
— Деревню почуял, — сказал Иванов.
— Наверное, речка близко: Серко пить хочет, — заметил Ложкин.
— Да, чайку бы…
— С медом… — сказала Зоя.
Иванов усмехнулся:
— Ишь чего захотела!
Ложкин не отставал, держась возле стремени.
— Как — ничего? — шепнул Иванов Ложкину, кивая на ноги.
— Дивно. Кроме того, почему я должен тащиться в хвосте? Ведь все равно мне надо пройти столько же!
— Вот именно. Догонять да ожидать — самое гиблое дело.
Они пошли рядом, перебрасываясь короткими фразами, которые тут же забывались, оставляя между ними тоненькие, как паутина, нити симпатии. Иногда оба глядели на Зою.
Девушка как-то боком, неловко сидела, покачиваясь в седле. Она чувствовала взгляды, поворачивала голову, застенчиво улыбалась.
Девушка им нравилась. И в другое время эта ее смущенная улыбка могла вызвать неприязнь, ревность, но сейчас, на пороге неизвестности, улыбка еще больше сближала их.
Дорога, петляя, вползала на возвышенность, к подножию кургана со свежими воронками по склонам.
Командир роты остановился, вытащил из планшетки карту, развернул ее. Все, что на ней было запечатлено в схематических линиях, фигурах, знаках, оживало, стоило лишь перенести взгляд на панораму, открывавшуюся с гребня возвышенности.
Пестрели поля, зеленели кущи садов, скрывая избы деревень, серой ниткой теплилась река. На юго-западе, там, где на карте веером расходились прямоугольники кварталов небольшого городка, стояла стена черного дыма.
По проселкам и по шоссейной дороге, влево от кургана., двигалась пехота, машины. Поток людей и машин медленно, но неудержимо стремился на запад.
Солдаты подходили к капитану, опускались на землю, пользуясь короткой передышкой. Мало кто из них любовался величественной панорамой осенних полей. Взгляды солдат притягивала зловещая стена дыма, за которой гремели пушки.
— Сахарный завод горит… — сказал огромный солдат с противотанковым ружьем. Пудовое ружье он держал играючи на плече, словно охотничью двустволку. — Я работал на этом заводе, хороший был завод…
— Больно дым черен, наверное, нефть полыхает, — сказал старшина.
— Какая нефть? Откуда она здесь? Сахар тоже копоть дает, — возразил солдат с противотанковым ружьем, печально глядя на черную стену дыма.
Командир роты сложил карту, сунул ее в планшетку, показал рукой на церковь, белевшую вдалеке среди садов.
— Вон наша Чумаковка. Там заночуем. — Он хотел продолжать путь, но остановился, прислушиваясь.
Раздались приглушенные голоса солдат:
— Немцы!
— Где?
— Да вон летят!
— Шесть штук. — «Юнкерсы»…
— Ишь паразиты!..
Самолеты шли от горящего города и приближались к Чумаковке. Вокруг них вспыхивали и медленно таяли белые шарики.
— Зенитки, зенитки… — вздохнул солдат с противотанковым ружьем на плече. — Бьют, а им хоть бы что. Броня у них, что ли?
— Ерунда, а не броня! — зло сказал командир роты.
— Однако ж не могут эту ерунду прошибить, — возразил солдат.
— Мажут, черти!
Над купами деревьев медленно поднялись коричневые грибы. Прошло десять секунд, пока волна взрывов докатилась до кургана. Болезненно задрожала земля.
Солдаты молчали. Бронебойщик стал не спеша заряжать ружье. Самолеты, сбросив бомбы, снизились, развернулись и пошли в сторону кургана.
— Ложись! — скомандовал капитан.
Солдаты бросились врассыпную, прыгая в воронки, падая в редкий бурьян у дороги. Командир присел, следя за самолетами. Зоя осталась в седле, боясь спрыгнуть. К ней подбежали Иванов с Ложкиным, но в это время из-за кургана с ревом вылетела первая машина. Серко присел и взвился на дыбы. Иванов повис на поводе — это спасло Зою от падения.
Бронебойщик выстрелил в первую машину, промахнулся и с лихорадочной поспешностью заряжал новый патрон.
Машина проносилась за машиной. Они летели так низко, что были заметны пробоины, ободранная краска на фюзеляже и на черных крестах с желтыми обводами.
Резанул уши второй выстрел из бронебойного ружья.
Из воронки поднялся рябой солдат и, потрясая кулаком, закричал:
— Ты что, дура длинновязая, хочешь всю роту под бомбу поставить?.. Ведь он тебя…
Его голос заглушил рев последнего самолета. Рябой солдат мгновенно скрылся в воронке.
Грянул еще выстрел.
Удаляясь, затихал рев моторов.
И вдруг воздух прорезал звонкий девичий голос:
— Горит! Смотрите, горит!.. — Зоя привстала на стременах и, вытянув руку, показывала на последний бомбардировщик. Из его крыла вырывался, все разрастаясь, черный шлейф дыма.
Солдаты поднялись. Несколько человек бросились было бежать вслед за самолетом, но капитан вернул их.
Самолет резко вильнул в сторону и вдруг круто пошел вниз. Над пшеничным полем взлетел столб черного дыма и ухнул взрыв.
— Есть один! — сказал рябой солдат и потряс в воздухе винтовкой.
Лицо капитана сияло.
— Товарищи! — крикнул он. — Поздравляю с первой победой! Вот что значит инициатива и боевое мастерство! Надо было всем открывать огонь! Ну, да у нас еще все впереди. Будем бить врага и на суше, и в воздухе, везде, чтобы ему, окаянному, пусто было! Ура, товарищи!
Солдаты нестройно прокричали «ура».
Бронебойщика поздравляли, жали руки, хлопали по спине, об