нимали, предлагали закурить, а он стоял красный от смущения, улыбался и разглядывал свое несуразное ружье.
Перед ним появился рябой солдат.
— А ты говорил — броня, — сказал он и так посмотрел на него, будто не Кугук, а он сам сбил немецкий бомбардировщик. — Орден теперь тебе, дураку, выхлопочут! — добавил он со вздохом.
— Я не из-за ордена. Так, для пробы. Ну, а если орден дадут, что ж, тоже ничего. — И он посмотрел на свою необъятную грудь, будто любуясь наградой.
Рота выстроилась. И снова сотни пар солдатских сапог стали месить крутую грязь украинского проселка.
Солдаты пошли веселей. Успех окрылил уставших, измученных людей; подбадривало и то, что это был последний переход перед ночлегом.
Рота входила в Чумаковку, ту самую Чумаковку, которую полчаса назад бомбили самолеты. Тогда солдатам, наблюдавшим за налетом авиации с кургана, казалось, что от села ничего не осталось. И теперь, проходя по широкой улице, они с удивлением разглядывали хаты в вишневых садах, прислушивались к кудахтанию кур, с удивлением смотрели на колхозниц, буднично работавших во дворах. Большинство из них даже не удостаивало взглядом проходившую маршевую роту, настолько, видно, это было привычным явлением. Во дворах и между хатами дымили солдатские кухни. Из окон выглядывали разморенные от тепла и сытной еды лица солдат.
Только посередине села, на площади возле церкви, виднелись следы недавнего налета авиации: чернели свежие воронки, дымили развалины школы.
Капитан остановил роту возле церкви.
— Расположимся пока здесь, — сказал он старшине. — Вы действуйте с политруком, а я пойду разыскивать штаб полка.
Из церкви вышли мальчик и девочка. Они остановились на паперти, с вялым любопытством поглядывая на солдат.
Иванов поднялся по выщербленным ступенькам. Зашел в церковь, ребята пошли за ним.
— Вы, что, жить здесь будете? — спросил мальчик.
— А что?
— Да я так, потому что больше негде, все хаты заняты. Только здесь свободное место осталось.
— Вот и хорошо.
— Хорошего мало, — сказал мальчик.
— Вас немцы разбомбят, — пояснила девочка и с жалостью посмотрела на старшину.
— Вас же не разбомбили?
— Во время бомбежки мы в погребах ховаемся, — сказал мальчик. — Они ведь по часам бомбят.
— Как это по часам?
— Ну, в восемь утра и в пять вечера. Теперь до утра можно не бояться. Живите пока.
В церковь входили солдаты и располагались на цементном полу.
— Раньше у нас полы здесь были деревянные, да немцы сожгли, — объяснила девочка. — Они всё посжигали… — Личико ее сморщилось, по щекам покатились слезы.
— Ты что это, ну зачем плакать? — стал утешать старшина.
Мальчик взял девочку за руку:
— Она за нашего тату, за отца плачет… Его немцы тоже убили… Пошли, Галя! — Он повел ее между притихшими, расступившимися солдатами.
Лицо его было не по-детски хмуро, сосредоточенно.
— Вот она, война! — сказал Кугук, ставя свое ружьище к закопченной колонне с изображением Николая-угодника.
Солдаты развели у ограды костры. Варили чай в котелках, разогревали консервы. Над головами повисла пелена дыма.
В церкви гулко раздавались голоса под высокими сводами, тревожные тени скользили по стенам, по колоннам, а оттуда смотрели строгие лица святых, сверкала золотая вязь изречений о мире, любви, всепрощении…
В окнах, за коваными решетками, мерцали первые звезды.
Ложкин и Зоя сидели на церковных ступеньках.
Канонада стихла, в бурьяне возле церкви стрекотали цикады, где-то скрипел колодезный журавль, а на дальнем конце деревни пели. Слов нельзя было разобрать. Долетала лишь грустная мелодия какой-то украинской песни.
— Как будто и войны нет, — нарушила молчание Зоя.
— Да, удивительно мирный вечер, — ответил Ложкин.
— Мне что-то грустно-грустно… — вдруг призналась Зоя.
— Вы устали, да и вообще радости мало, надо признаться.
— Нет, я не устала и не потому, что война и все так получилось. Здесь все какое-то очень грустное: и поля, и дома, и небо. У нас совсем по-другому. У нас лес, река! Томь…
Зоя повеселела и стала рассказывать, как однажды заблудилась в лесу и проплутала весь день.
Подошел Иванов, молча сел на выщербленную ступеньку церкви, закурил. Потягивая махорочный дым, он слушал потупясь.
— Наутро меня нашли, сонную, под елью, — закончила Зоя.
Иванов, глубоко вздохнув, сказал:
— Вызвездило… В такие ночи в эту пору у нас уже заморозки. Хорошее время. Урожай обмолотили, зябь поднимаем. Всю ночь песни… Я ведь тоже из Сибири. У нас и работать и гулять могут.
— Вы разве из колхоза? — недоверчиво спросил Ложкин. — Я думал, из города, рабочий.
— Нет, в колхозе работал. Но больше по машинам, на тракторе, в эмтээс, потом шофером, ну и по ремонту, так что скорее рабочий. А ты, видно, городской. По какому делу? Бухгалтер или инженер?
— Нет, я учитель. Физику преподавал, астрономию.
— Это насчет звезд?
— Да, и о звездах, и о планетах рассказывал ребятам. Кажется, давным-давно это было.
— Хорошее дело. Кому-то и это надо… — проговорил Иванов снисходительно. — Тоже хозяйство не маленькое. Другой раз лежишь в сенокос на лугу да как посмотришь на небо, аж жуть берет — белым-бело от звезд. «А что там? — думаешь. — Может, вот так же лежит тоже человек на своем поле где-нибудь, на какой-нибудь планете, и тоже смотрит…»
— Возле каждой звезды могут быть планеты, а звезд бесконечное множество.
— Тогда, значит, сколько же планет?
— Планет во много раз больше, чем звезд.
— И везде люди?
— Не везде. Но и обитаемых планет должно быть бесконечное множество. И поэтому, возможно, что где-нибудь во Вселенной есть такое же Солнце, как наше, а вокруг него носится планетка точь-в-точь, как наша Земля.
— Ишь ты! — сказал Иванов, с уважением глядя на Ложкина. — И там, может, такие же люди, как мы?
— Да, и один из них — старшина Иванов, другой — учитель Ложкин, а с ними, на ступеньках храма, сидит Зоя Горошко.
Зоя сидела, обхватив колени руками и глядя на небо.
— Только там нет войны, — сказала она. — Там все уже устроено. И мы на той, другой Земле просто путешествуем. Там все хорошо.
— Вы ужинали? — неожиданно спросил Иванов.
— Нет еще, — ответила Зоя.
— Забыли как-то, а есть очень хочется, — сказал Ложкин.
— Тут столовых и ресторанов нету. Вся рота уже поела, — наставительно сказал Иванов. — Я доску от немецкой повозки прихватил. Костер разведем. Кто по воду пойдет?
Ложкин поднялся.
— Забирай все котелки, — сказал Иванов.
— А мне что делать? — спросила Зоя.
— На вот ножик и чисть картошку. Давеча в поле вырыл. Суп из консервов сварим. — Он вытащил из карманов с десяток картошин и выложил на ступеньку.
Ложкин уходил через площадь, гремя котелками.
— Может, это наш последний ужин, — сказал Иванов, ломая каблуком сухую доску.
— Как — последний?
— Ну, разошлют по разным частям.
— Может быть, удастся вместе? — робко заметила Зоя, чистя картошку.
— Сейчас, Зоя, не как хочешь, а как велят. Придет капитан и скажет: уважаемая товарищ Горошко, вы направляетесь в санбат! А ты, профессор Ложкин, пожалуйте в писаря. Ну, а меня пошлют к царице полей…
— К царице? — Зоя вопросительно улыбнулась.
— В пехоту-матушку, — грустно пояснил Иванов. — Кому какая судьба. Да я не горюю. Только привязчивый уж я больно.
Иванов развел костер возле ступенек, соорудил из палок таганок. Вернулся Ложкин. Зоя вымыла картошку, нарезала, положила ее в котелок. Иванов взял котелок и подвесил над огнем.
Ложкин стоял спиной к огню и глядел на кроваво-красную искорку в небе.
— Таков уж, видно, человек, — философски заметил Иванов, одобрительно взглянув на Ложкина. — Со всем сживается, и все ему дорого. Одному — люди, другому — звезды…
— Одно другому не мешает. — Ложкин улыбнулся. — Я глядел на Марс. Через тринадцать лет, в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году, будет великое противостояние Марса…
После ужина они остались на паперти. Взошла луна. Неистово трещали цикады.
Отдыхала земля.
И эти трое людей, еще вчера совсем незнакомые, коротали вечер, с болью думая о разлуке, о своей судьбе.
Ложкин долго с вдохновением рассказывал о Марсе. Наконец Зоя уснула, прикорнув к плечу Иванова, а старшина сидел, боясь пошевельнуться, и слушал о далекой непонятной планете, что истекала кровью в бледно-зеленом небе.
Ложкин принес охапку сена, разостлал его в притворе на полу. Здесь было тепло, как в избе.
Они подняли и отнесли спящую девушку на постель, а сами устроились по бокам и тоже скоро уснули.
Наутро вся маршевая рота разошлась в подразделения 1001-го полка. Как и предсказывал Иванов, Зою Горошко направили в медсанбат, а Иванова с Ложкиным — в распоряжение начальника полковой разведки.
НОЧНОЙ ПОИСК
Малиновые струи трассирующих пуль шелестели над головой, с фырканьем пронизывали снег, стучали по бугру. Пулемет смолк. Ложкин толкнул Иванова: пока пулеметчик вставит новую ленту, надо переползти за бугор к подбитому танку.
Упираясь локтями, они проползли не более метра, как вдруг из бетонного колпака хлопнул глухой выстрел, и разведчики снова плотно, до боли во всех суставах, прижались к мерзлой земле.
Высоко в небе вспыхнула «лампа». Ракета безжалостно, злобно обнажила мертвое поле. Ударил пулемет. Огненная струя трассирующих пуль, как бритвой, срезала сухие стебли бурьяна на бугре, возле которого лежали разведчики. Пулеметчик перенес огонь левее, в сторону подбитого немецкого танка: там серело что-то из-под снега.
Ракета погасла. Замолчал пулемет, будто испугавшись вдруг наступившей непроглядной темноты.
В морозной тишине слышалось, как в тесноте бетонного колпака ворочаются враги, звякнул о камень автомат, завертелась ручка телефонного аппарата. Ложкин уловил, что солдаты из секрета сообщают о нападении на них русских.