Опала листва —
и глициния выглядит жалкой
в этом старом храме…
Там и сям звучат
переплески водопада,
падают листья…
Дыма не видно —
никто не сжигает в садах
опавшие листья…
Дворик у дома,
не больше трех сяку в длину,
устлан листьями из Уэно…
Подметенный мой двор
вновь устлать листвою опавшей
спешит старое дерево…
Скоро, скоро исчезнет
и эта сухая листва,
что кружит по саду…
Люди тут редки.
Прошуршит то тут, то там
падающий лист…
Синевою небес
встречает равнина Мусаси —
палые листья…
В лучах заката
расцветили берег морской
палые листья…
По изморози
ступаю — чернеют в следах
палые листья…
Ветром намело
столько палой листвы, что впору
разжигать костер…
Примятый ногой,
он стал по-иному прекрасен,
листок увядший…
Лист опавший поймал
и лапкой прижал на мгновенье
смешной котенок…
Листья сбросила
и, оголившись, приуныла —
ах, павловния!..
Дубовые листья
накрыли в миске с утра
мой соевый творог…
На стерне у ворот
ворох палых листьев засыпал
спящую кошку…
С рисовых полей
налетела листва — и дразнит
кошку во дворе…
Темная ночь.
Трется о холодные камни
папоротник в саду…
Горная буря —
она вместе согнала
всех птиц водяных…
Ветра порыв —
и кажется, вмиг побелели
водяные птицы…
Безлюдно вокруг.
Там и сям с чуть слышным шуршаньем
падают листья…
Подметал, подметал,
да больше уж не подметаю —
падают листья…
Листья падают,
снег идет — и вновь на нем
палая листва…
Падают листья —
а у меня даже нет
бочки для солений…
Падают листья,
слой за слоем ложатся внизу.
За дождями дожди…
Не с этой ли ночи
за последние листья в саду
принялся ливень?..
Пусть опадают,
пусть грудой на крышу ложатся
мерзлые листья!..
Засохший банан —
так тревожен тоскливый шепот
огромных листьев…
И ты, шорох листьев,
опадающих с зимних дерев,
не смущай раздумий!..
Тишина вокруг —
только слышно, как птица бродит
в листве павловний…
Разнотравье в саду
полегло, да так и осталось
коротать зиму…
ПриложениеРассуждения о хайкай
Китамура КигинСветляки(Из трактата «Горный колодец», 1648)
Те святляки, что вьются меж диких гвоздик, напоминают нам о чувствах принца Хёбукё[85], а те, что порхают меж лилий, вызывают в памяти Минамото Итару[86]. Тех, что водятся на горе Хиёси, можно уподобить краснозадым обезьянам-вестникам, а тех, что мерцают над горой Инари[87], можно сравнить с «лисьими огнями»[88].
Еще считается, что в светляках живет душа китайской красавицы Баосы[89], вселившаяся также в нашу Тамамо-но-маэ. Кроме того, в поэзии можно найти строфы, рассказывающие, как светляки кажутся порой неподвижными в лунную ночь, ввиду того что они виляют задней частью тельца в темноте, а также такие, в которых светляки образуют свечение над водой, словно на реке жгут камфару или фитили для прижигания моксой, и еще такие, в которых светляки сравниваются со звездами — например, с Плеядами или с роем падучих звезд.
Оканиси ИтюИз трактата «Введение в хайкай»(1675)
Вся суть «Чжуан-цзы» воплощена в хайкай. Линь Шии[92] пишет о главе «Беззаботные блуждания»: «Многие читатели не понимают тех мест, где автор претендует на юмор: это прием, который сегодня называют „разорванной речью“». Линь также пишет: «При чтении „Чжуан-цзы“ становится ясно, что основой текста является аллегория».
Дух «Чжуан-цзы» хорошо виден, например, в следующем эпизоде: «В Северной Пучине водится рыба под названием Кунь. Рыба эта так огромна, что никто не знает, сколькими тысяч ли она измеряется. Рыба эта может превращаться в птицу под названием Пэн. Никто не знает, сколькими ли измеряется та птица. Когда море приходит в движение, птица перелетает из Северного Океана в Южный. Под крыльями ее вода вскипает на пространстве в три тысячи ли вглубь, и волны взмывают в небо на высоту девяноста тысяч ли»[93].
Вот они, небесные блуждания духа, высшая свобода неожиданных превращений. Так же и нынешние хайкай должны освободиться от всякой узости духа-разума, вольно устремиться в просторы неба и земли. Они должны смешивать существующее в действительности и несуществующее, быть ничем не ограничены в методе и стиле. Такова истинная суть хайкай.
Мы должны блюсти этот дух во время путешествий по горам, прогулок в полях, любуясь вешними цветами и созерцая осеннюю листву. Не в том ли «вольные блуждания хайкай»? Давайте же уменьшим до предела весь массив пяти гор гряды Тайшань, что протянулась через земли Ци и Лю, давайте увеличим до огромного размера кончик осеннего волоска на шкурке зверя. Продлим краткую жизнь ребенка, что умер в возрасте трех месяцев, и превратим семьсот лет жизненного срока Пэнцзу[94] в одно мимолетное мгновение. Такое смешение великого и малого, вечного и бренного, измышления правды и правды измышленного, признания верного неверным, а неверного верным — все это не только аллегории из «Чжуан-цзы», но и сама сущность хайкай.