Команда взошла на нос с удивленными лицами.
Вдруг во время какой-то паузы, прорезывавшей эту бурю, лейтенант принял героическое решение. Он отдал честь, взял себя в руки и взобрался на палубу куберты.
– А! – произнес Гэрилльо, и рот его захлопнулся, как западня. Холройд увидел, как муравьи отступали перед сапогами Да-Куна. Португалец медленно направился к упавшему человеку, нагнулся, заколебался на минуту, потом схватил его за платье и перевернул. Черный рой муравьев устремился из его одежды, и Да-Куна быстро отступил и два или три раза топнул ногой по палубе.
Холройд поднял бинокль. Он увидел, как муравьи рассыпались около ног незваного пришельца и проделали то, чего никогда не делали прежде на его глазах муравьи. У них не замечалось ничего похожего на бесцельные движения обыкновенных муравьев; они смотрели на португальца, как толпа людей могла бы смотреть на какое-нибудь гигантское чудовище, рассеявшее ее.
– Отчего он умер? – крикнул капитан.
Холройд понял из ответа португальца, что тело слишком изъедено, чтобы это можно было узнать.
– Что там впереди? – спросил Гэрилльо.
Лейтенант прошел несколько шагов вперед и начал отвечать по-португальски. Вдруг он резко остановился, сбил что-то с своей ноги, сделал несколько странных движений, как будто хотел раздавить ногами что-то невидимое, и быстро направился к борту. Затем, овладев собой, он снова повернулся и осторожно пошел вперед к трюму. Он забрался наверх, на переднюю палубу, с которой работают длинными веслами, некоторое время постоял, нагнувшись над вторым человеком, громко проворчал что-то и вернулся обратно к каюте, двигаясь очень напряженно. Он обернулся и обратился к капитану. Разговор с обеих сторон велся в холодном официальном тоне, резко отличавшемся от злобных, оскорбительных выпадов, которыми они обменивались за несколько минут до этого.
Холройд только урывками улавливал содержание этого разговора. Он снова вернулся к биноклю и удивился, увидев, что муравьи исчезли со всех открытых поверхностей палубы. Он направил бинокль на тени под палубой, и ему показалось, что они кишат там, посматривая вокруг настороженными глазами.
Было установлено, что куберта покинута, но она была слишком полна муравьями, чтобы можно было перевезти на ней людей; решили взять ее на буксир. Лейтенант пошел на нос, чтобы взять и укрепить канат, а люди в лодке встали и приготовились помогать ему. Глаза Холройда искали шлюпку.
Ему все больше и больше начинало казаться, что на куберте идет какая-то значительная, хотя незаметная и скрытая, деятельность. Он заметил, что значительное количество гигантских муравьев – они, казалось, имели по нескольку дюймов в длину – перебегало из одного темного пункта в другой. По открытым местам они двигались не колоннами, а развернутыми рассыпными линиями, странно напоминающими перебежки современной пехоты, наступающей под огнем. Многие укрывались под одеждой мертвеца, а у спуска, через который Да-Куна должен был вскоре пройти, собрался целый муравейник.
Холройд не заметил, как они бросились на лейтенанта, но не сомневался, что нападение было произведено согласованно. Вдруг лейтенант начал кричать, ругаться и топтать ногами. – Меня ужалили! – крикнул он, обратив в сторону Гэрилльо полное ненависти и упрека лицо.
Затем он исчез за бортом, упал в лодку и сразу погрузился в воду. Холройд услышал плеск. Три человека из лодки вытащили его и подняли на борт. В ту же ночь он умер.
Холройд и капитан вышли из каюты, в которой лежало распухшее и скорченное тело лейтенанта, и остановились на корме канонерки, глядя на зловещее судно, которое они тащили за собой. Ночь была темная, душная, освещаемая лишь призрачным мерцанием зарниц. Куберта – смутный черный треугольник, – колыхаясь, двигалась по следу канонерки; паруса ее висели, болтаясь; черный дым из трубы канонерки, то и дело освещаемый искрами, струился над качающимися мачтами.
Мысли Гэрилльо неуклонно обращались к нелюбезным словам, который лейтенант произнес в жару своей предсмертной лихорадка:
– Он сказал, что я убил его! – протестовал он. – Это просто нелепо! Надо же было кому-нибудь подняться на борт? Не можем же мы, в самом деле, бежать от этих проклятых муравьев, как только они покажутся?
Холройд ничего не ответил. Он думал о дисциплинированном нападении, произведенном этими маленькими существами на освещенных солнцем голых досках.
– Он должен был подняться туда, – твердил свое Гэрилльо. – Он был укушен при исполнении своего долга. На что он может жаловаться? Я убил его!.. Просто бедный малый сошел с ума… Он был не в себе. Как он раздулся от этого яда… Брр…
Наступило долгое молчание.
– Мы потопим эту лодку… сожжем ее.
– А потом?
Этот вопрос привел Гэрилльо в ярость. Плечи его поднялись, руки распростерлись, образуя прямой угол с туловищем.
– Что же тут можно сделать? – сказал он, и голос его поднялся до злобного визга. – Во всяком случае, – продолжал он мстительно, – вcex муравьев до единого на этой куберте я сожгу живьем.
Холройд был в неразговорчивом настроении. Отдаленные вопли обезьян наполняли знойную ночь зловещими звуками; по мере того как канонерка приближалась к таинственным, мрачным берегам, к этой симфонии прибавлялось угнетающе громкое кваканье лягушек.
– Что тут можно сделать? – повторил капитан после паузы и вдруг, сделавшись сразу деятельным и свирепым, забогохульствовал и решил сжечь «Санта Розу» без дальнейших проволочек. Все на борту обрадовались этой мысли и с усердием принялись помогать. Они втащили канат, спустили лодку, подожгли судно паклей и керосином, и куберта весело затрещала и запылала среди необъятности тропической ночи. Холройд следил за желтым пламенем, поднимавшимся на фоне сплошной черноты, и за багровыми вспышками зарниц, появлявшихся в исчезавших над верхушками леса, обращая людей на мгновение в силуэты. Кочегар стоял за ним, тоже наблюдая. Он был взволнован до глубины своих лингвистических познаний…
– Sauba хлоп, хлоп, вся полопалась, – сказал он и громко расхохотался.
Но Холройд думал о том, что эти маленькие существа там на палубе тоже обладают глазами и мозгом.
Все это производило на него впечатление чего-то очень нелепого и неправильного. Но что тут можно сделать?… Этот вопрос с новой силой возник перед ним на следующее утро, когда канонерка пришла, наконец, в Бадаму.
Это местечко, с покрытыми тростниковыми крышами хижинами и навесами, с обросшим ползучими растениями сахарным заводом, маленькой пристанью из строевого, леса и тростника, казалось таким мирным в утреннем зное; людей не видно было и следа, а муравьи были слишком малы, чтобы их можно было заметить на таком расстоянии.
– По-видимому, все люди ушли, – сказал Гэрилльо. – Но все-таки мы сделаем одну вещь: мы начнем гикать и свистеть.
Итак, Холройд загикал и засвистел. Но вскоре капитан ощутил прилив сомнений самого мучительного свойства.
– Мы можем проделать еще одну штуку, – сказал он вскоре.
– Что именно? – спросил Холройд.
– Снова погикать и посвистеть.
Так они и сделали.
Капитан шагал по своей палубе и жестикулировал, обращаясь к самому себе. В его голове, казалось, было много планов. С губ срывались отрывки речей: он словно обращался то по-испански, то по-португальски к какому-то воображаемому общественному трибуналу. Опытное ухо Холройда уловило что-то насчет боевых припасов. Гэрилльо перешел вдруг на английский язык.
– Дорогой Холройд! – воскликнул он, – ну что тут можно сделать?
Они сели в лодку, взяли полевые бинокли и подъехали вплотную к берегу, чтобы осмотреть место. Они увидели множество больших муравьев, облепивших край грубо сколоченной пристани. Спокойные позы насекомых внушали мысль, будто они наблюдают за людьми. Гэрилльо попробовал, без всякого успеха, выстрелить в них несколько раз из револьвера. Холройду показалось, что он различил странные земляные работы, тянувшиеся между ближайшими домами; это могло быть работой насекомых, завоевавших человеческие поселения. Наблюдатели проплыли мимо пристани и заметили лежавший невдалеке человеческий скелет без всяких признаков мяса, – очень яркий, чистый и блестящий. Они молчали, рассматривая его…
– Я должен, однако, беречь жизнь своих людей! – сказал вдруг Гэрилльо.
Холройд повернулся и уставился на капитана, медленно соображая, что под названием людей он подразумевает помесь рас, из которой состояла его команда.
– Высадить партию на берег?… Невозможно, совершенно невозможно! Они будут отравлены, они распухнут и умрут, обвиняя меня… Это совершенно невозможно! Если уж высаживаться, то я должен один… Один, в толстых сапогах, крепко держа себя в руках… Быть может, я останусь жив. Или еще – я могу не высаживаться. Не знаю, не знаю…
– Вся эта штука, – сказал вдруг Гэрилльо, – придумана для того, чтобы поставить меня в дурацкое положение. Вся штука в этом!
Они объехали кругом, осмотрели чистый белый скелет с различных пунктов и вернулись в канонерку. Тут нерешительность Гэрилльо приняла ужасающие размеры. Днем он приказал развести пары, и канонерка двинулась вверх по реке с таким видом, точно она собиралась спросить у кого-то о чем-то, а к закату она вернулась обратно и стала на якорь. Собралась и разразилась гроза, а за ней наступила великолепная ночь, прохладная и тихая, и все улеглись спать на палубе.
Все, кроме Гэрилльо, который бродил взад-вперед и бормотал. На заре он разбудил Холройда.
– Господи! – произнес Холройд. – Что еще?
– Я решил, – сказал капитан.
– Что? Высадиться? – сказал Холройд, вскакивая.
– Нет, – ответил капитан и замолчал. – Я решился, – повторил он…
Холройд начал проявлять признаки нетерпения.
– Ну да, – сказал капитан, – я решил выстрелить из большой пушки.
Он так и сделал. Бог знает, что подумали об этом муравьи, но он сделал так. Он дал два залпа, с большой серьезностью и со всеми церемониями. Вся команда заткнула себе уши, и впечатление было такое, точно они, наконец, решительно взялись за дело. Первый выстрел попал в старый сахарный завод и нанес ему повреждение, а второй разрушил покинутые склады за пристанью. Но тут Гэрилльо испытал неизбежную реакцию.