Смотритель промыслов, старый, хитрый японец Терраши-Тогу сказал:
— Я должен заметить, что, конечно, это незаконно, так как ловля трепангов и устриц при помощи водолазов совершенно опустошает море. Но что поделать? Мы в чужой стране и при том в стране, которая сама не умеет использовать своих богатств. Пусть другие хоть этим воспользуются. Вы меня, конечно, поймете!
Говоря это, японец хихикал и подобострастно втягивал в себя воздух и, в конце концов, увидев, что ему поверили, рассказал, что водолазы недавно добыли большую устричную раковину и, что так редко случается в этих северных водах, нашли в ней довольно крупную жемчужину. Старик сбегал в шалаш и принес жемчужину величиной в горошину, красивого серо-стального цвета, отсвечивающую нежными сине-зелеными огнями.
В этой именно бухте миноносец № 17 провел несколько дней, причем адмирал Урну вместе с Вольфом осматривал некоторые места, на которых стояли сампаны и где всякую ночь спускались в воду водолазы.
Потом с миноносца темной ночью перевезли с большой осторожностью какие-то большие круглые предметы с цепями, заканчивающимися небольшими якорями. Их опустили в воду, и они скрылись в пучине до тех пор, пока им не суждено было вновь появиться и принять участие в той кровавой бойне, свидетельницей которой должны были сделаться эти тихие воды.
В октябре уже ни одного сампана не было в бухте, и заброшенные и пустые стояли шалаши, а неубранная рыба гнила на берегу.
XII
Из Берлина Вотан ехал, значительно успокоенный. Прием, оказанный ему в министерствах и приглашение на важное заседание комиссии, куда правительством допускались лишь наиболее доверенные лица, доказывали старому Вотану, что ему нет повода опасаться за свою участь.
Когда он откланивался у военного министра, тот горячо пожал ему руку и сказал:
— Многоуважаемый господин Вотан! Ваша доблестная служба отлично известна правительству Германии и ее императору. Его Величество, осведомленный о пребывании вашем в Берлине, лишь за недостатком времени не мог вас принять, но он поручил мне высказать вам его благодарность и уверенность, что и впредь германцы, принявшие подданство другого государства, никогда не перестанут быть германцами в лучшем значении этого слова. Из всех тех совещаний, участником которых вы изволили быть, вы, конечно, поняли, что ближайшая задача Германии — ослабить при помощи внешних сил Россию раньше, чем вспыхнет у нас война с этой огромной страной. Мы надеемся, поэтому, что вы сделаете все зависящее от вас, используете все свои силы, все связи и все свое влияние, чтобы помочь японской армии и флоту достигнуть того результата, который прежде всего необходим и полезен для Германии.
После этих слов Вотан понял, что задача так обширна и что как ему, так и Вольфу, достаточно работы, и каждый из них, не мешая друг другу, может быть полезным своей родине, какой Вотан считал, конечно, Германию.
В гостиницу, за десять минут перед тем, как Вотан собирался выехать на вокзал, прибыл чиновник военного министерства и доставил на имя Вотана большой пакет. Глава фирмы «Артиг и Вейс» нашел внутри бумагу, сплошь исписанную названиями различных товаров и количеством мест, отправленных по железной дороге. Вероятно, Вотан не понял бы назначения этой бумаги, если бы не чиновник, услужливо пояснивший значение ее и рассеявший недоумение Вотана.
— Это — тайная инструкция военного министерства! — объяснил он. — По прибытии к себе, вы будьте добры смыть водой написанное и быстро высушить бумагу у горящей печки. Тогда на бумаге выступят буквы, и вы прочтете тот шифр, которым надлежит сноситься во время важных событий с германским послом в Пекине и с консулом в Харбине, а в копии и с военным министерством.
Когда Вотан прибыл на вокзал, то к удивлению своему он встретил Гинце, с улыбкой заявившего ему, что они будут попутчиками до самого Харбина, так как он получил срочную командировку к послу в Пекине. Тут же он познакомил Вотана со своим спутником, высоким, худым, как вяленая рыба, с бронзовым, почти черным от загара лицом, человеком, на горбатом носу которого сверкали огромные круглые очки в роговой оправе, а за ними тревожно бегали близорукие, слегка наивные глаза.
— Доктор Пужен — господин Вотан! — представил их друг другу Гинце. — Познакомьтесь, господа!.. От Берлина и до самого Харбина Вотан ехал в обществе этих двух чиновников.
Пужен с циничной откровенностью заявил Вотану, что мир сделается для него вскоре тесен.
— Подумайте только! — говорил он со смехом, пуская густые клубы дыма. — Я был в Лондоне. Я завел там такую кутерьму, что германофобы взбесились. При помощи наших агентов я усилил германофильское движение и внес раздор в среду германофобов. Пользуясь своей напоминающей французскую фамилией, я прочел ряд лекций о необходимости объединения Германии с Англией и Францией и скандинавскими государствами и вооруженное выступление этого нового союза, при поддержке Австрии и Италии, против России. Я с необычайной убедительностью умею доказывать отсталость культурного развития славян и одновременно ту огромную опасность, которую они представляют для Европы. Я уверил добрую часть английского общества в том, что его величество Кайзер, проповедуя желтую опасность, имел в виду вовсе не Китай и Японию, первые культурные заботы которой волей-неволей удержат ее от агрессивных выступлений против Европы, но что Кайзер говорил о России, облекая лишь в осторожную форму свою вполне правильную мысль. Но мне, к несчастью, всегда приходится иметь дело с какими-то незрелыми людьми. И в этом случае какой-то глупый агент послал мне слишком прозрачное письмо; оно было перехвачено лондонскими констеблями, а я немедленно получил очень настойчивое приглашение попутешествовать по континенту. Англичане злопамятны, а потому, когда я появился в Индии и, хотя в Бомбей и Калькутту я не заезжал, а орудовал лишь в дикой земле Даков, где я убеждал их поднять восстание, обещая им поддержку Германии, благо в водах Бенгальского залива в это время стояли четыре наших крейсера, английские колониальные власти проведали про меня и уже совершенно откровенно посадили меня на первый попавшийся пароход, отправляющийся в Европу. После этого я принимал участие в учреждении германских тайных бюро в Соединенных Штатах, а потом старался посеять вражду между турками и балканскими славянами, но в обоих случаях неосторожность моих сотрудников выдавала меня с головой и мне приходилось возвращаться в Берлин, несмотря на все мои природные способности к интригам большого размаха и порой к весьма смелым предприятиям. Теперь мне остается Тихоокеанское побережье. Русские, китайцы и японцы, быть может, не так скоро увидят во мне того самого доктора Пужена, который так хорошо известен англичанам. Но посмотрим!
Громко расхохотавшись, доктор Пужен откинулся на спинку дивана и из-за выпуклых стекол его очков смотрели наглые близорукие глаза.
Интересное наблюдение сделал Вотан по пути из Берлина на берега Тихого океана.
Ехали они с поездом, шедшим на Варшаву, и, начиная от самой границы, в их вагон начали входить сначала немцы-колонисты, населяющие всю почти пограничную полосу Царства Польского и дальше до Бессарабии и до Балтийского моря, потом в вагоне начали появляться инженеры, фабриканты, приказчики различных немецких фирм, — и так продолжалось почти до самого Петербурга. Всем им Гице передавал небольшие пакеты в конвертах, без всякого обозначения, от кого и кому они принадлежали.
— Что это за люди? — спросил однажды Вотан.
— Все наши! — таинственно улыбнувшись, ответил Гинце.
В Петербурге в честь гостей был устроен завтрак в германском посольстве, где их принимали с чрызвычайным почетом и любезностью. По окончании завтрака, когда Гинце и Пужен в кабинете посла курили сигары, фон Луциус взял под руку Вотана и провел его в большой зал, где, куря, они долго ходили, как объяснил барон, для «необходимого моциона». Потом они долго стояли у окна и смотрели на оживленное движение на улице, и в это время фон Луциус как бы вскользь сказал:
— Прошлый раз, когда мы с вами виделись, я, кажется, недостаточно ясно высказал вам одно свое соображение. Оно касается необходимости для фирмы «Артиг и Вейс» учредить в Петербурге контору здешнего представителя фирмы. Конечно, я понимаю, что странно иметь своего представителя в Петербурге фирме, которая ведет торговлю исключительно германскими товарами. Но, после совещания с послом, мы пришли к заключению, что это все-таки необходимо. Как для фирмы, так и для посольства будет гораздо проще и безопаснее вести переписку о вещах, не подлежащих оглашению, через третье лицо, и таким посредником я бы позволил себе предложить хорошо известного посольству служащего одного из здешних банков, господина Фрица Вильбрандта. Все, что вам угодно будет сообщить посольству исключительно для его сведения и для передачи в Берлин, вы все это сделаете через господина Вильбрандта, которому мы вполне доверяем. Конечно, расход по содержанию петербургской конторы и представителя «Артиг и Вейс» правительство, в лице посольства, примет на себя.
Вотан молча поклонился, так как понимал, что это предписание исходило свыше. Старый и хитрый делец смутно постигал, что фирма все больше и больше попадает в сети политиканов и что лишь счастливый случай может спасти ее, а с нею вместе и его, Вотана, от неминуемой опасности, если местным властям удастся проникнуть в тайны торгового дома «Артиг и Вейс».
Когда Вотан вместе с советником посольства вошли в кабинет посла, они увидели доктора Пужена, который, вытянувшись во весь свой рост, размахивал руками и громко ораторствовал. Он говорил:
— Вот в этой записной книжке условным шрифтом записаны все эти «Артиги и Вейсы», «Родпели», «Витман-Бауэрнамеры», «Дангелидеры», «Димменсы», «Муккерты» и прочие фирмы, которые являются осведомительными бюро германского правительства и его союзников. Здесь записано все, что о них знают в Берлине, оценка их деятельности и то, чего они стоят. Здесь же лишь мне известными знаками названы новые агенты, которые или производят смотр существующим агентурам или сами несут тайную разведочную службу. Вот, например, знаменитый капитан Вольф, а вот…