Дипломатическая взаимозависимость представляет собой способ убедить другие страны в том, что они должны участвовать в построении и поддержании общемирового и регионального миропорядка, то есть в определении того, что может и должно считаться легитимным, и в соблюдении этой легитимности на практике. Это форма геополитической интеграции. Отчасти она схожа с предложением, сделанным Китаю несколько лет назад, стать «ответственным держателем акций»[171]; в Китае, к слову, многие восприняли это предложение как фактическое требование подчиниться миропорядку, сконструированному США. Задача состоит в том, чтобы два правительства вместе разрабатывали правила и механизмы, определяющие легитимность действий. А цели должны быть реалистичными и конкретными.
Для этого потребуются консультации, более частые и более творческие, чем постепенно обюрокрачивающийся «Стратегический и экономический диалог», стартовавший в 2009 году (с тех пор он ежегодно фигурирует в календарях руководителей Государственного департамента США и министерства финансов, равно как и в календарях их китайских коллег). Понадобится также сознательно избегать так называемой «увязанности проблем», как говаривали в годы холодной войны, то есть такого политического подхода, когда сотрудничество в одной области (скажем, экономической) намеренно увязывается с сотрудничеством (или хотя бы с отсутствием конкуренции) в других областях. Тогда думали, что такая тактика обеспечивает сторонам рычаги влияния. Это, конечно, не тактика из разряда «все или ничего», но близкая к ней. Я же предлагаю, пожалуй, нечто принципиально иное: признать целью дипломатии сохранение и даже расширение сфер сотрудничества в условиях неизбежных разногласий. Разумеется, здесь велика опасность накопления разногласий, которые способны поставить под сомнение сами основы отношений, но принцип взаимодействия должен сводиться к поддержке существующих форм сотрудничества (и развивать новые формы), даже пускай страны ссорятся – в конце концов, последнее время от времени неизбежно.
Необходимость избегать «увязанности проблем» накладывает ограничения на применения санкций в качестве инструмента внешней политики. Если вводить санкции против России или Китая в ответ на какие-то действия с их стороны, признанные нелегитимными, эти санкции следует максимально сузить, чтобы не пострадали отношения целиком и не был утрачен шанс на выборочное сотрудничество. Хорошая новость заключается в том, что санкции все чаще удается адаптировать таким образом, чтобы они оказались разумными и целенаправленными. Еще важно, чтобы всякую санкцию легко можно было бы изменить или отменить, если того потребуют обстоятельства. Добавлю сюда два замечания. Санкции слишком просто превращаются в инструмент выбора «безопасного» третьего способа поведения, считая первым бездействие, а вторым использование военной силы. Однако история свидетельствует о том, что сами по себе санкции редко приносят пользу. Вдобавок не исключено, что у них обнаружится целый ряд непреднамеренных и нежелательных последствий, в том числе нанесение ущерба гражданскому населению и укрепление власти авторитарных правительств. Во-вторых, для США важно проявлять осторожность и не превращать санкции в значимый источник трений с друзьями и союзниками, которые по тем или иным причинам отказываются одобрять все, чего желает Конгресс или исполнительная власть Америки. Санкции должны применяться для причинения урона целевой стране при условии, что они не вредят другим отношениям[172].
Всеобъемлющий подход к отношениям с крупными странами, которые могут сделаться нашими противниками, требует также иных усилий, делающих данную нежелательную возможность менее вероятной. Дипломатическая взаимозависимость должна подкрепляться экономическим партнерством. Это означает, что Китай и Россия должны активно вовлекаться в сохранение или даже расширение двусторонних экономических связей с США (торговля, инвестиции, обмен технологиями и т. д.) и участвовать в обеспечении мировой и региональной стабильности, которая гарантирует создание благоприятных условий для экономического роста. Цель заключается в том, чтобы побудить обе страны не совершать поступков, которые угрожают нарушить статус-кво, служащий общим интересам. В идеале их будет удерживать от опрометчивых шагов экономический ущерб, который они понесут (например, из-за санкций), если поведут себя плохо.
При этом с американской стороны нужна сдержанность иного рода. В фокусе внимания при формировании отношений с Китаем и с Россией должна находиться их внешняя политика, а никак не внутренняя. Чрезмерное внимание к внутренней политике этих стран вряд ли будет способствовать исправлению последней, зато почти наверняка повлияет на восприятие ими Соединенных Штатов Америки и на отношения с США. Америка вправе превозносить собственный путь развития и критиковать других за нарушения прав человека в каком бы то ни было масштабе, но надо помнить, что мы не располагаем влиянием на эти страны и не может позволить себе роскошь фокусироваться на подобном при выстраивании отношений.
Кроме того, США необходимо проявлять более традиционную внешнеполитическую сдержанность. Шаги по принятию Украины и Грузии в НАТО нужно приостановить. Обе названных страны не соответствуют требованиям устава НАТО, а суета вокруг них еще больше отчуждает и провоцирует Россию, заодно налагая на США военные обязательства, которые Америка не в состоянии выполнить. Пожалуй, США и НАТО стоило бы сосредоточиться на выполнении текущих обязательств, а не брать на себя все новые и новые. Еще следует изучить возможности по восстановлению контроля над вооружениями в отношениях с Россией. Что касается Китая, у США есть собственный интерес к тому, чтобы умерить пыл всех претендентов на спорные острова и морские воды; надо вынудить данные страны не предпринимать односторонних действий, способных вызвать кризис.
Следует честно признать, что нет ни малейшей гарантии, что любая американская позиция по отношению к Китаю и России принесет желаемый эффект. Немаловажным фактором, причем частично выходящим за рамки американского влияния, будут траектории внутреннего развития обеих стран – и способы, какими их лидеры станут решать соответствующие проблемы. России Владимира Путина предстоит принять важные решения: прежде всего определиться, хочет ли она и дальше считаться агрессором, который полагается на использование военной силы для проецирования своего влияния вовне, или готова стать частью международного общества. Ей также нужно осознать, желает ли она и впредь оставаться «одномерной», зависимой от добычи нефти и газа, или готова модернизироваться по всем направлениям, сократить вмешательство правительства в экономику и теснее интегрироваться в общемировые процессы. Тенденции последнего времени не обнадеживают, но у США нет причин отворачиваться от России, учитывая ее важность и возможность хотя бы немного изменить ее поведение.
В случае Китая даже краткий список задач китайского все более централизованного руководства предусматривает исправление перекоса с чрезмерной зависимостью от экспорта в пользу наращивания внутреннего спроса, сокращение избыточных мощностей и ликвидацию спекулятивных пузырей в нескольких секторах экономики, борьбу с коррупцией, решение проблемы старения населения и противодействие изменениям климата и загрязнению окружающей среды. Реальность такова, что будущее наверняка обернется замедлением стремительного экономического роста[173]. Китайские лидеры хотят пользоваться благами и преимуществами современной экономики, но не желают допускать появления у себя одного из необходимых условий ее существования – открытого общества. Более агрессивная внешняя политика способна породить новый источник политической легитимности, подвергнув при этом риску торговые и инвестиционные возможности. Как именно китайские лидеры справятся с этим вызовом, будет иметь большое значение для Китая и для всего мира.
10. Мировой порядок 2.0
В значительной степени дальнейшее развитие мира будет зависеть от того, смогут ли ведущие державы современной эпохи выработать общий подход (или, по крайней мере, согласовать подходы) к пониманию легитимности и ее составляющих. Как и ранее, легитимность есть и содержание, и процесс. Основной подход к легитимности и, как следствие, подход к миропорядку должен учитывать традиционную, если угодно, классическую трактовку суверенитета, которая подлежит видоизменению с учетом вызовов и угроз новой эпохи. Государственный суверенитет должен оставаться в основании глобального миропорядка. Как неоднократно доказывало двадцатое столетие и как показали недавние события на Украине, мир, в котором границы нарушаются посредством применения военной силы (а также, все чаще, за счет использования других инструментов, например, кибернетической агрессии) есть мир повышенной опасности и нестабильности.
Однако подхода к миропорядку, опирающегося на уважение государственного суверенитета, явно недостаточно. Традиционное восприятие миропорядка, обсуждающее лишь права и прерогативы государства, становится все менее адекватными и даже опасным. Текущая реальность, отягощенная глобализацией, такова, что с точки зрения ее последствий мало что в мире остается локальным по воздействию. Мир как таковой не следует путать с Лас-Вегасом: происходящее где-то редко остается известным только там. Едва ли не все на свете – туристы, террористы, мигранты и беженцы, электронная почта, оружие, вирусы, доллары и парниковые газы – перемещается по множеству «транспортеров», разбросанных по планете глобализацией, и достигает самых отдаленных уголков земного шара. Многое из того, что исторически считалось внутренним делом, скрытым от посторонних глаз и имевшим место на территории суверенной страны, в настоящее время становится потенциально всемирным по своим масштабам и последствиям. А потому мы больше не можем позволить себе роскошь рассматривать все происходящее в другой стране как запретное.