пришел. А наутро следует разрывная головная боль, судорожные поиски хоть каких сигарет, и в карманах ни копейки на метро. В такие минуты несчастному существу мужского пола требуется словесное сочувствие и участие действием. Именно в тот подходящий момент Нике и подвернулась под руку Крапивницкая. Ее соболезнования и реальная материальная помощь пришлись кстати, и Ника, как человек чести, обменялся на прощание телефонами, без всяких обязательств, разумеется. Они, кажется, перезванивались, когда Никите нечего было делать или требовался совет: что лучше подарить знакомой девушке – шоколадку или цветы. И однажды Ника, просто по дороге, будто прихватил на всякий случай пальто, привел Олесю и в наш старинный и дружеский кружок. Олесю мы встретили не сказать, что холодно, а никак. Даже ее вкрадчивое подхалимство не вызвало в нас протеста. Наташа тогда сказала, может, бедняжке не с кем общаться, и пусть ее. Нужно пожалеть, такая серая мышка. А внешность у Крапивницкой была невыдающаяся. Русые волосы, неопределенно зелено-карие глаза, коротенькая стрижка, что именуется «сэкономь шампунь – скопи на джинсы», тонкие губы и мордочка ласки в засаде у курятника. В общем, Наташа стала приглашать Олесю отдельно, хотя и не сдружилась с ней. Олеся ей, так сказать, за участие периферийно служила. То вызовется помыть посуду за гостями, то купит хлеба по пути, то вычешет царапучую кошку. Прогонять Крапивницкую от этого стало совсем невозможно. А вскоре после недолгой конструкторской карьеры из Набережных Челнов в столицу вернулся окончательно Ника. Теперь уже бизнесменом с протекцией. А Крапивницкая как раз сидела почти без работы, ее счетно-вычислительный центр при отраслевом НИИ, кажется, легкой промышленности, а может, мясо-молочной, прикрыли за отсутствием средств. И Олеся перебивалась случайными заказами, программистом она была посредственным. Я уже объяснял, Олеся совершенно не годилась для самостоятельной карьеры, все ее попытки в этой области претерпели судьбу «Титаника», то есть блистательно утонули в несостоятельности. Потому что в любой сфере деятельности, и, как мне кажется, особенно в коммерческой, мало обладать плаксиво-угодливым характером и лебезить перед начальством, а нужны энергичные действия и прибыльные предложения или хотя бы надежные связи и номенклатурная родословная. Единственно, Олеся Крапивницкая сгодилась бы даже не в секретари, а в секретарши – для улучшения настроения шефа и повышения его самооценки, а заодно для кофеварения. Но здесь Крапивницкую подводила внешность, конкуренцию с юными и длинноногими она выдержать не могла. Занятия достойные и малоприбыльные, зато дающие моральное удовлетворение, как то: подвижничество школьных учителей, мытарства в безденежной, но чистой науке, охрана и учет музейных ценностей, – ее не привлекали. И Олеся на какое-то время пристроилась на шее у Ливадиных. Приживалкой, не приживалкой, а как бы бедной родственницей при их доме. Ливадин тогда уже начал свое бетонное предприятие, подторговывал и стройматериалами, в общем, удержался на плаву и даже стал загребать вперед. Только Тошкины денежки шли на пользу одной его жене, а Крапивницкую он отказался взять даже на скромную должность в свою новую контору, отговорившись, что на стройках, а уж тем более на бетонных заводах женщинам не место. Крапивницкая принимала словно в подарок у Наташи старые наряды и перешивала их во что придется на свой рост, перехватывала порой вроде взаймы, но без возврата. Впрочем, суммы эти были для Ливадиных малосущественными, значения такой мелочи в этой семье не придавали. Тошка в ту пору даже поощрял присутствие Крапивницкой возле его жены, полагая его полезным для Наташи. Вроде как нанимал компаньонку, чтобы Наташа не скучала. Но уж конечно, такое положение дел не устраивало саму Крапивницкую. И вот, когда вновь появился на горизонте Никита, она начала свое тихое дело. Сначала поплакалась и упросила пристроить на работу. С Никой не много и нужно было, он слыл благодарным и добрым в частной жизни и в действительности таким был. Может, и ответственность ощущал за старую приятельницу. В общем, работу он нашел Крапивницкой не пыльную и бумажную. Не сказать, чтобы Олеся справлялась хорошо, но и не плохо. Ее не за что было бы уволить, но и без ее присутствия в фирме вполне можно было бы обойтись. А дальше все вышло, как в плохонькой и дешевой мелодраме, где не слишком красивая, но тихая и порядочная девушка вызывает любовь к себе у состоятельного хозяина, на которого работает. Внешне все выглядело именно так. А на деле Крапивницкая чуть ли не силой втерлась туда, где ее не очень ждали, но Никите уже неудобно было заворачивать ей салазки. Не так-то просто дать от ворот поворот старой подруге, которой вроде чем-то обязан (такую она создала видимость), тем более если она уже обосновалась в твоем доме. К тому же Олеся добровольно оставляла за Никой определенную долю мужской свободы и времяпрепровождения, ее интересовали более деньги, шедшие в ее пользу. И Никита будто даже от нее откупался. Но терпел, ибо все еще видел в ней дружеское участие. Тем более, что Наташа по-прежнему была для него далека и недоступна, как лунный свет.
Вот и вся на этом нехитрая Олеськина жизнь. Чтобы вы поняли – такие, как Крапивницкая, не убивают ни с того ни с сего. Они не способны даже на борьбу за самостоятельное существование, как мокрицы под трухлявыми колодами. Не их метод и не их уровень прочности. А тут сложнейшая цепь запутанных убийств, с труднообъяснимыми мотивациями. Да Крапивницкой не по ее хилым душевным силенкам было бы взять письмо из моего сейфа, пусть бы он стоял настежь открытым! Она бы просто ходила за мной по пятам и ныла бы: «отдай!» да «покажи!», или еще чего в том же духе.
Это только Юрасику и ему подобным людям, которые привыкли за долгое время так сильно никому не доверять, что стали упускать очевидное, могла прийти идея свалить все безумия, происходившие с нами, на Олесю Крапивницкую. Для меня, повторяю, все его версии выглядели абсурдными, хотя с определенной точки зрения мне лично не бесполезными. Но об этом я сейчас не расскажу. В своем месте и в свое время. Иначе не интересно.
Тем временем по «черной» лестнице, то бишь служебной, мы достигли третьего этажа. И чем далее вперед мы продвигались, тем медленнее и тягостней Юрася переставлял свои упитанные, короткие ножки. Загребал о пол кроссовками, сопел угрюмо и, как мне казалось в полумраке, косился на меня опасливо. Однако вскоре мы вышли в коридор. Не то чтобы сразу, а сначала Юрасик выглянул из дверей, с минуту крутил башкой по сторонам. Потом шепотом вскрикнул: «Давай!» – и побежал к своему номеру. То есть это я так подумал, что к своему. Рванул за ним следом и уже начал тормозить к нужной двери, как вдруг понял, что пыхтящий локомотивчик под названием Талдыкин следует мимо без остановки. Стало быть, мы спешили не к нему? Тогда куда же, спрашивается? И это тоже через какую-то секунду сделалось ясным. Пунктом назначения оказался следующий люкс, где теперь в одиночестве проживала ничейная вдова Крапивницкая. Зачем бы нам к Олеське? Успел подумать я и с этой мыслью зацепился нечаянно за боковое крепление коридорного ковра. А меньше чем через миг растянулся вдоль на пузе, во весь рост, как килька на бутерброде. Тут же Юрасик на меня зашипел зверски, в полном смысле этого слова:
– Ты что, нарочно шумишь?! Твою ж… – Дальше можно без комментариев.
– Сам не ори. Не видишь, упал я, – в ответ зашикал я на Юрасика.
– Так вставай. Еще, не дай бог, засекут, тогда полный… – более миролюбиво прошептал Талдыкин и даже протянул мне руку, помогая подняться.
Я уже ни о чем не стал спрашивать, пусть ведет меня, куда хочет. Как-то вдруг весь наш поход показался мне с забавной стороны, и тайна, что напустил Юрасик, приятно щекотала мои нервы. Да и что это могла быть за тайна? Я следовал примитивной натуре своего напарника по ночному приключению и разгадку предполагал простейшую. На Талдыкина внезапно накатил стих правдоискателя, и теперь мы, двое взрослых и где-то даже солидных мужчин, крадемся в комнату мирно спящей девицы под покровом ночи, чтобы напугать ее внезапным появлением и произвести допрос. Видимо, начитавшись шпионских комиксов, Юрасик полагал, что от стресса, вызванного нашим незваным вторжением, перепуганная Олеся тут же признается во всех грехах. Я не стал его разочаровывать, если бедняге так легче, пусть себе забавляется. Мое же дело, как я себе его представлял, было – не допустить, чтобы Талдыкин перегнул палку, то есть не нанес Олесе оскорбления действием, ну и, по возможности, не матерился через меру. Я лишь предупредил Талдыкина об одном, прежде чем постучал в дверь к Крапивницкой:
– Не проговорись только, кто такая на самом деле Вика. Если она не знает, то и узнавать ей незачем. Да и никому не надо.
– Не беспокойся, – зловеще отозвался Талдыкин мертвецки-холодным тоном. – И не стучи, балда, там открыто… Заходи, только тихо. И свет не вздумай включать!
Мы на цыпочках вошли в крошечный коридорчик и остановились у платяного шкафа. И тут Юрасик меня удивил, он вдруг заговорил со мной обычным, полным голосом, разве немного тише, чем всегда. Я сначала даже не понял, что он мне сказал, так удивился. Это выглядело со стороны, словно мы с ним вошли в совсем пустой номер, без обитателей, которых можно разбудить, или опасаться, что они тебя услышат. Наверное, подобным образом между собой общаются ночные воры, когда знают: в квартире никого нет и в излишней осторожности не предвидится нужды. Вот и Талдыкин вел себя так, словно Олеся не являлась больше временной хозяйкой этого жилого гостиничного помещения, и ее вообще здесь не присутствовало. Я инстинктивно сделал несколько поспешных шагов вперед, на достаточное расстояние, чтобы оглядеть и гостиную, и спальню через распахнутую дверь. Олеси действительно не было. Окна, не зашторенные почти никак, пропускали снаружи слабый свет от береговых фонарей, и я очень ясно видел пустую, не разобранную кровать, и вообще, в комнатах не было признака человеческого бытия. Не хватало как бы ощущения живого существа, чье даже невидимо