но представляющее любое общество в миниатюре, с теми же интригами внутри и теми же грозящими извне опасностями. Его признанным главой был Роберт Кордер, который, в силу уверенности в себе и своем положении, не подозревал, что подвергается критике со стороны возможного преемника и что его подданные могут взбунтоваться. В одном из своих публичных выступлений или в проповеди он описал бы дом таким, каким его видела Ханна: как маленькое сообщество, в котором сила личностей посрамляет теории поведения, а гибкость преобладает над жесткостью; он сказал бы, что нет жизни без перемен и борьбы, и, разворачивая метафору (Ханна обожала сочинять за него проповеди!), уподобил бы молодых людей растениям, которым нужно давать простор и воздух, а старших – мудрым садовникам, которые не ограничивают юный рост и не подрезают побеги, пока те достаточно не окрепнут. Преподобный не сомневался бы в своих словах и верил, что следует собственным советам, но у себя дома держал саженцы в тесных горшках и полагал, будто им там удобно. Довольно и того, что отец дал им хорошую почву, а процветание является привилегией и долгом молодых ростков. Время от времени мистер Кордер бросал на них взгляд, убеждался, что они на том месте, куда он их поставил, и принимал подчинение за удовлетворение, а нахождение поблизости – за доброе отношение. Несомненно, он хотел, чтобы дети росли, в этом Ханна отдавала ему должное, но возмутился бы любым отклонением от формы, которая ему нравилась. Пусть он и не размахивал садовыми ножницами открыто, все знали, что они у него в кармане. Существовал общий заговор, чтобы держать детей в рамках, и вся борьба молодежи велась в подполье. Преподобный был занятым человеком и не стал бы искать того, что скрыто.
Чужие люди, как обычно, знали о его семье больше, чем он сам, и однажды вечером, когда все садились ужинать, мистер Кордер занял свое место за столом с выражением лица, предвещающим неприятности. Обычно проповедник старался выдать гнев за вселенскую скорбь, и от этого взгляд у него делался требовательным и угрожал стать кислым, а поскольку безопаснее было упредить взрыв, чем потом сидеть в ошеломленном молчании, Этель с тревогой спросила, хорошо ли отец себя чувствует.
– Если бы я плохо себя чувствовал, надеюсь, мне удалось бы это скрыть. Случилась неприятность, которая меня расстроила. Даже две.
– Дело в собрании комитета по образованию, да? – уточнила Этель.
– Именно, – ответил мистер Кордер и холодно посмотрел на Уилфрида: – Я хочу побеседовать с тобой после ужина. Но, как будто одного несчастья мало, по пути домой я встретил Сэмюэла Бленкинсопа. Я не видел его со времени ужасно нудного доклада о Чарльзе Лэме, и надо сказать, мистеру Бленкинсопу хватило совести выглядеть пристыженным. – Преподобный обвел взглядом стол, ожидая реплики, но никто не рискнул задать вопрос или как‐то прокомментировать его слова. Спросить, из-за чего мистер Бленкинсоп выглядел пристыженным, означало расписаться в собственной глупости; сделать любое замечание в такой неподходящий момент, когда над хорошенькой головой Уилфрида нависла неясная опасность, казалось бы неуместным; однако молчание воспринималось как брошенный вызов, и если молодежи могла послышаться в голосе экономки любезная попытка спасти положение, сама Ханна знала, что ею двигало только безудержное любопытство.
– Вы считаете, – произнесла она, – что ему было стыдно за свой доклад? Он старался забыть о провале, но увидел вас, и его обуял ужас. Мне знакомо это чувство.
– Ничего подобного я не имел в виду, мисс Моул. – Хозяин замолчал и уставился на особу, выдавшую поразительно неуместную речь, взглядом одновременно испытующим и подавляющим дальнейшие попытки заговорить. – К несчастью, ему есть чего стыдиться помимо доклада.
Ханна, на ходу подправляя отношение к невозмутимому молодому соседу, любителю решать шахматные задачи в тиши своей гостиной, не успела прикусить язык и выпалила недоверчиво, но с надеждой в голосе:
– Неужели он ограбил банк?
Она тут же ощутила ужас, разлившийся в атмосфере столовой словно туман, искажающий очертания привычных вещей. Уилфрид украдкой вытянул из рукава носовой платок и принялся тщательно вытирать нос; Этель испуганно переводила взгляд с отца на мисс Моул, не зная, какой реакции ждать от батюшки, и не уверенная в намерениях экономки; легкая тень тревоги мелькнула на лице Рут и тут же исчезла. Всем было очевидно, что серьезным людям вроде мистера Кордера не задают фривольных вопросов, от которых веет легкомыслием, неуместным ни в поведении мисс Моул, ни в ситуации в целом, поэтому экономке лишь оставалось состроить глупо-вопросительный вид и ждать.
Вселенская скорбь мистера Кордера мгновенно обернулась изумленной злостью:
– Если вы пытались пошутить, мисс Моул, то уверяю вас, вышло не смешно!
– Что вы, нет конечно! – протестующе воскликнула Ханна. – Но… – Теперь, когда хозяин открыто напал на нее, она имела право нанести ответный удар и, с бульканьем подавив смешок, закончила: – …Если бы ограбил, было бы смешно.
– Мисс Моул! – возмущенно ахнула Этель.
– Это не в его характере, – пояснила мисс Моул, вздернув подбородок.
– Так вы знакомы с мистером Бленкинсопом? – медленно произнес мистер Кордер, словно напал на след преступления.
– Я виделась с ним… – начала мисс Моул, но преподобный перебил с предательской резкостью:
– Не в храме!
Только гордость удержала мистера Кордера от того, чтобы задать вопрос, на который Ханна не собиралась отвечать.
Да, мисс Моул слегка взбрыкнула и получила свою порцию веселья, хотя теперь опасалась, что Уилфриду из-за нее достанется. Пока в кабинете шла воспитательная беседа преподобного с племянником, Этель буравила экономку обиженным взглядом.
– Не стоило вам злить отца! – воскликнула она.
– Неужели? – спросила Ханна. Она протягивала ложку приторного солодового сиропа Рут и опасалась, что та из преданности отцу откажется его принимать. Однако, к ее облегчению, девочка послушно открыла рот. – Умничка, – похвалила мисс Моул. – Я-то всегда выплевывала этот сироп. На меня извели не одну дюжину бутылочек, но я так и не проглотила ни капли. Наберу в рот – и бежать.
– Если Уилфрид поссорится с отцом, его отошлют домой, – горевала Этель, – а там он несчастлив. Мать совсем его не понимает.
– Она вообще никого и ничего не понимает, кроме молитвенных собраний.
– Рут! Нельзя же быть такой невоспитанной.
– А мне все равно. Она противная старуха, от которой воняет камфорой. Все папины родственники просто ужасны, один дядя Джим приличный.
Замечание сестры направило мысли Этель в другую сторону.
– Вот было бы чудесно, если бы он приехал на Рождество! – воскликнула она, но Рут не разделяла ее восторгов, поэтому Этель продолжила мерить шагами столовую в напряженном ожидании.
Уилфрид, однако, вернулся бодр и весел.
– Все в порядке! – заявил он. – Нет ничего хуже праздности. Даже ложь не так страшна. Чертовски неловко, конечно, что дядя состоит в стольких комитетах. Он встретил еще и ректора, а не только мистера Бленкинсопа. И кстати, что натворил старина Сэмюэл? А вы, Мона Лиза, были бестактны, но забавны.
– Неужели? – спросила Ханна. – А мне показался забавным сам мистер Бленкинсоп, который взломал замки и сбежал с мешками денег…
– Но он этого не делал! – вскричала Этель. – Вам не следует так говорить.
– А если бы сделал, – торжественно парировала Ханна, – я была бы последней, кто обмолвился бы об этом хоть словом.
– И совершили бы роковую ошибку!
– Бедняжка Этель, – ласково сказал Уилфрид. – Не тебе скрещивать шпаги с Моной Лизой.
– Какие вы все злые! – взвизгнула девушка. – Вам лишь бы посмеяться, а отец расстроен! Вы же не знаете, как он себя чувствует, когда кто‐то покидает общину. Это как личное оскорбление!
– Ах да, – сочувственно кивнул Уилфрид, – конечно, дядюшка воспринимает это именно так, – и покосился на Ханну, которая из осторожности промолчала. – Значит, в этом и состоит вся вина старины Бленкинсопа? Да он счастливец! И все же жалок тот, чье сердце не знает радости, и глуп тот, кто не использует свои шансы. Лично меня посещение молельного дома развлекает. Обожаю послушать, как миссис Спенсер-Смит рассказывает всем, что приобрела шелковую нижнюю юбку, и шуршит ею в проходе, и наблюдать муки старины Эрнеста, собирающего лепты вдовиц; много раз я видел, как он умудрялся пронести блюдо для подаяний мимо, прежде чем они успевали опустить монетку. Мне нравится старина Эрнест.
– Мне они оба нравятся, – заявила Этель и, позабыв о своих обидах, добавила с жаром: – Интересно, они будут в этом году устраивать рождественский вечер?
– Если будут, я притворюсь, что свалилась с насморком, – пригрозила Рут. – Ненавижу их вечеринки.
– А меня долг обязывает провести праздники рядом с матерью. И если честно, я лучше посмотрю на ее причитания над рождественским пудингом и послушаю басни о дорогом отце и о том, как она мечтает, чтобы я походил на него, – а все мы знаем, что батюшка был немного негодяем, вот почему память о нем так дорога мне, – чем посещу одно из этих… вам, Мона Лиза, знакомо слово, которое я хотел бы употребить, но ладно: собраний.
– Мисс Моул тебе не поверит, – отрезала Этель. – Она знакома с миссис Спенсер-Смит.
– Но ни разу не была ни на одном из ее званых вечеров, – заметила Ханна. – Интересно, а вас она пригласит?
– Вряд ли, к тому же мне придется остаться дома и присматривать за Рут.
– Что намного приятнее, – пробормотал Уилфрид. – Что ж, я обещал начать жизнь с нового листа, этим и займусь у своего уютного газового камелька, так что прощайте! Но я все время забываю спросить: кто застилает мне постель?
– Я, – ответила Ханна.
– Тогда что случилось с моим матрасом?
– Утром он был на месте.
– На месте, но другой! Сплошные комки.
– Со временем все матрасы делаются комковатыми, – пожала плечами Ханна.
– Значит, мой свалялся в рекордно короткое время.