Ее домашний очаг был там, за горой, но если когда‐нибудь Ханне доведется вновь сидеть у своего огня, она будет одна или в компании кошки или собаки. Десять лет прошло с тех пор, как она заходила в коттедж, да и снаружи после этого видела его только раз, когда прокралась, чтобы посмотреть на него украдкой сквозь ветки яблонь и убедиться, что дом существует не только в ее снах. Мисс Моул позаботилась о том, чтобы ничем не потревожить нанимателя (не дай бог, он подумал бы, что она явилась за арендной платой, которую он ни разу не платил), но убедилась, что ее владение стоит на прежнем месте: все тот же маленький коттедж с гладким фасадом, остро нуждающимся в свежем слое розовой краски, со шлейфом ярко-синего дыма на фоне холодного серого неба. Это было пять лет назад, и с тех пор могло случиться что угодно. Ханну терзало, что о доме никто не заботится, что он, возможно, давно пустует. Жестоко было игнорировать проблему и абсурдно владеть собственностью, о которой гордость запрещает навести справки, но мисс Моул вела себя безрассудно по отношению к будущему, в котором может понадобиться собственное жилье, зато искренне считала себя дурой и полагала, что должна расплатиться за собственную дурость сполна.
Даже в той безумной истории была своя прелесть, и Ханна помнила и драгоценные минуты нежности, и глупое безрассудство в их неразрывном единстве, без малейшего чувства несовместимости. Всю жизнь – да и любую человеческую личность – можно было уподобить тому эпизоду, ведь самые горькие сожаления всегда проистекают из невозможности принять несовершенство, даже зная, что любая история, жизнь или человек – это всегда сплав, который в силу некой духовной алхимии мы отчего‐то принимаем за чистое, беспримесное золото.
– Как обручальное кольцо, – иронически скривила губы Ханна.
Брызнувший дождь пресек ее воспоминания. Она перевела взгляд с размытой линии горизонта на огни Рэдстоу, мерцающие далеко внизу по левую руку, и подумала, что они напоминают походные огни бесчисленных разведчиков в чужой и опасной стране. Каждый старательно поддерживает свой костер, но если одного, как Ханну Моул, за границей светового круга ждет полное надежд приключение, то другого, например Рут, – лишь кромешная тьма, полная сбывшихся страхов.
Многообещающее приключение, даже здесь, в доме преподобного Кордера! Ханна была благодарна фортуне, которая, сделав ее прислугой, не забыла одарить способностью находить свободу и счастье в себе самой. А ведь мисс Моул могла быть кроткой, послушной и скучной как внешне, так и внутренне, или вечно недовольной и грубой! Ей повезло, думала она, стоя на коленях лицом к коттеджу, который между тем, возможно, превращался в руины, и спиной к узкой комнатке, в которой уместилось прочее ее имущество: чудесно, что главным ее достоянием является сила воображения, позволяющая видеть в городских огнях бивачные костры, а в себе – искательницу приключений. Ханна сомневалась, что сказала правду, жалуясь Рут на одиночество. Да, временами она чувствовала себя одинокой и усталой, иногда ее бросало в дрожь при мысли о бедной неприкаянной старости, но настроения приходят и уходят, а внутри ее худого тела по-прежнему обретается множество персонажей, всегда готовых составить компанию хозяйке. Да и богатый старый джентльмен все ближе!
Мысль о нем напомнила о мистере Самсоне, который предложил Рут взять котенка, но утаил эту информацию от Роберта Кордера. Похоже, у соседа вошло в привычку говорить с людьми поверх изгороди; ладно, дам ему еще один шанс, решила Ханна и, занятая своими фантазиями, быстро разделась. Возможно, он дурной старик, а возможно, богатый чудак, и если он так щедро раздает котят маленьким девочкам, сказала она себе в той вульгарной манере, которая всегда заставляла Лилию морщиться, то, возможно, с той же щедростью раздает деньги девочкам постарше.
– Даю честное слово, – произнесла она вслух, – что выйду замуж за первого, кто сделает мне предложение, кроме Роберта Кордера! – Она хихикнула, забираясь в постель, а потом еще больше развеселилась, вспомнив, что лежит на матрасе Уилфрида.
Да, прием бесчестный, но он не помешает ей крепко спать. Не первый трюк, который мисс Моул провернула в своей карьере, и не последний. Каждую неделю она брала три пенса из денег на хозяйство, чтобы положить их в блюдо для подаяний по воскресеньям, а еще так и осталась должна миссис Виддоуз ровно полтора пенни – цену катушки шелковых ниток. Но сколько задолжала Ханне сама миссис Виддоуз, если говорить о добром отношении? Да и с чего бы экономке платить за проповедь, если она может послушать преподобного Роберта Кордера бесплатно в любой день недели? Жесткие правила поведения прописаны для тех, кто не узна�ет моральных норм, даже если столкнется с ними нос к носу. Безнравственно заставлять того, кто трудится тяжелее всех в доме, спать на самом жестком матрасе; негоже экономке мистера Кордера позволять пронести мимо блюдо для пожертвований и не вложить свою лепту, но еще хуже ограбить на эту лепту бедняка, пусть и в своем лице. Ее вполне устраивало еженедельное пожертвование в три пенса, и она чувствовала себя в безопасности, потому что, стоит отдать должное Роберту Кордеру, в расходы он не вмешивался и проверять каждый счет не лез, поэтому и сегодняшний упрек хозяина Ханна списала на обычную вспыльчивость, а вот с Этель еще предстояло разбираться по поводу матраса.
Странно, что в мире, где боль представляется неизбежной, кто‐то еще беспокоится о матрасе! Да, боль неизбежна – не для Ханны, конечно, ведь она давно научилась себя защищать, но для всех остальных, или почти для всех: и для юной миссис Риддинг с загадочным выражением лица, и для Этель, обуреваемой подозрениями, и для Рут с ее страхами, и даже для мистера Бленкинсопа с его отчаянным желанием спокойной жизни.
Засыпая, она думала о мистере Бленкинсопе, держащем под мышками мешки золота.
Глава 13
Рут не умела мириться с несовершенством. Она видела его повсюду и находилась в состоянии перманентного бунта. Она замечала несовершенство в себе, отце, Этель, в доме и обстоятельствах жизни. Ничто, по мнению девочки, не было таким, как до́лжно. Потеря матери, впрочем, не подвергалась никакой критике. Это была катастрофа, которую невозможно выразить; Рут не причисляла ее ко множеству мелких, но постоянных мучений и не рассматривала как основную причину своего неудовлетворения. Беда была слишком огромна, не сравнима и не сопоставима ни с чем, она нагрянула извне и в каком‐то смысле так и оставалась снаружи, как холодная черная туча, окружившая тело, которая словно высосала из жизни все, что в ней было нежного, доброго и веселого.
Отец сказал Рут, что Бог ради своих благих целей забрал маму к себе, и хотя девочка неохотно доверяла Господним решениям, тут пришлось подчиниться. Никто, кроме Бога, не обладал силой достаточно великой, чтобы вызвать столь ужасную катастрофу, и Рут не удивило, что Бог захотел владеть мамой единолично. Эгоистичный поступок, но вполне естественный, и она терпеливо сносила потерю, потому что была беспомощна под ее гнетом. Рут восставала лишь против несовершенств, которые легко было бы устранить и причиной которых послужила вовсе не смерть матери. Возможно, с течением времени многие из них просто стали очевидными, а кое с чем девочка даже научилась справляться. Она была очень близка с матерью, и схожесть их образа мыслей лишь удваивала смущение, когда Рут сталкивалась с назидательностью и мелочностью отца или неблагоразумием Этель; жалость, которую оба они старательно прятали, ругая девочку, лишь подчеркивала эмоции, которые отец и сестра пытались скрыть: что они тоже страдают и хотят защитить друг друга. Возможно, Рут переносила бы скорбь более стойко, будь ее обидчики просто папой и сестрой, а не мамиными мужем и старшей дочерью. Стоило напряжению в жизни Рут ослабнуть с одной стороны, когда умерла мама, как с другой поводок натянулся туже. Теперь, когда больше не нужно было притворяться, когда она разучилась и любить, и смеяться – а знакомые миссис Кордер и даже ее муж были бы поражены, как часто та смешила Рут! – девочка могла полностью сосредоточиться на своих недовольствах.
У нее имелось представление об идеальном доме. Мать в этом доме напоминала бы ее маму, но отец был бы совершенно другим. Если уж ему так нужно посвятить себя религии, пусть бы он служил викарием в традиционной церкви, а сама церковь была бы старой, сумрачной и красивой, где люди не пожимают друг другу руки поверх спинок желтых скамей и не обсуждают вслух болезни и детей. Если им захочется поговорить о таких вещах, они сделают это вполголоса, в залитом солнцем церковном дворе, не нарушая торжественности службы и очарования, навеянного цветными витражами и резным камнем. Дом тоже был бы старым, с раскидистым кедром на лужайке и несколькими собаками, а внутри полным красивых и дорогих фамильных ценностей, портретов и старинного серебра, а предки сплошь были бы генералами, адмиралами флота и судьями. Сыновья семейства учились бы в государственных школах и университетах, и никому даже в голову не пришло бы упоминать об этом, а девочки были бы как на подбор красавицы в прелестных нарядах и крутили яркие любовные романы, вместо того чтобы глупо хихикать с молодыми людьми, как Этель, или дуться на всех, как сама Рут. В доме всегда царил бы порядок, а слуги выполняли работу бесшумно. Девочка колебалась между тем, чтобы отец больше походил на деревенского сквайра, а не викария, интересовался сельским хозяйством и любил спорт, – и вариантом, когда он был бы милым и добрым, со странноватым хобби, добавляющим ему трогательной рассеянности. Но одно она знала твердо: такой отец никогда не заставил бы жену и детей краснеть из-за него, не стал бы вести себя ни излишне фамильярно, ни высокомерно-снисходительно в общении с прихожанами, а его детям не пришлось бы мучительно раздумывать, прежде чем пригласить кого‐то на чай. Школьная и домашняя жизнь мирно текли бы бок о бок, и хотя, как все викарии, отец оставался бы публичной фигурой, можно было бы сохранять уверенность, что он не ляпнет ничего такого, из-за чего детей потом поднимут на смех.